Из-за дурной погоды или по отсутствию любопытства (Мамарина, сколько я ее знала, не интересовалась ни музеями, ни архитектурой) они просидели в гостинице бóльшую часть дня, так что я даже стала беспокоиться, не вышли ли они черным ходом. Тревоги мои оказались тщетными: ближе к трем часам швейцар распахнул перед ними дверь (не дождавшись, увы, от прижимистого жениха даже скромного подношения) — Мамарина в пышном, уже знакомом мне коротком белом платье, Гродецкий в новом, очевидно, специально пошитом для этой оказии сюртуке, и Стейси в чем-то темном, чуть не в гимназической форме — я не могла разглядеть, поскольку слезы снова выступили у меня на глазах. Здесь мне не нужно было следовать прямо за ними, опасаясь быть узнанной: я заранее выяснила у портье, где расположена единственная в городе православная церковь, и не торопясь отправилась туда, держась на приличном расстоянии от них, хотя и не теряя полностью из вида.

Церковь выглядела так, словно ее построили из детских кубиков, причем только что, буквально несколько дней назад: вокруг еще стояли строительные леса, а внутри пахло краской. Еще идя туда, я беспокоилась, что в церкви, кроме меня, не окажется никого постороннего. Наше знакомство с Мамариной началось пятнадцать лет назад при таких же обстоятельствах: я не думала, что, увидев темную фигуру под вуалью, она немедленно вспомнит об этом, но не понимала, что делать, если у них снова не окажется нужного человека для совершения таинства. Может быть, где-то в глубине души я была бы и рада выскочить, как ангел из коробочки, чтобы посмотреть на их изумленные лица, но для этого нужно обладать большей тягой к сценическим эффектам, чем есть у меня: нам же предписано оставаться в тени.

Страхи мои оказались тщетными: в церкви было полным-полно народу — не пришедшего специально на свадьбу, а просто оставшегося после утренней службы. Очевидно, для русского прихода она была и клубом, и общественным собрани-ем, и бог знает чем еще. На меня никто не обратил внимания, когда я, проскользнув в дверь, стала за колонной, откуда мне было хорошо видно все происходящее. Пока Мамарина и Гродецкий о чем-то говорили с местным священником — высоким, крепким, бритым, похожим на католика общей твердостью черт, — я с тоской вспомнила нашего отца Максима, вечно расхристанного, нелепого, с клочковатой бородой и смущенной ухмылкой, который даже в полном облачении не имел и десятой части той победительной самоуверенности, что была у здешнего батюшки: впрочем, улыбка и у этого была хороша.