Совсем другое дело, если с самого утра у него все ладится: еще на заре лакей приносит телеграмму с известием, что в театре Корша пойдет его пьеса; за табльдотом ему улыбается дочь губернатора Кюрасао, заехавшая сюда развлечься на денек и четвертый месяц ждущая оказии, чтобы отправиться дальше; горничная вернула безупречно выглаженный смокинг; на улице сияет осеннее ласковое солнце — можно быть уверенным, что он профукал свое везение по пустякам и вечером его ждет несомненный и окончательный проигрыш, так что маленький лоснящийся «бульдог», изнемогающий от безделья в кармане того самого смокинга, сможет наконец хрипло откашляться ему прямо в висок, над беззащитно бьющейся синей жилкой.

Вообще, люди привыкли наделять свойствами бесконечности отдельные явления и сущности. Вот, например, буквы. Умом можно понять, что запас слов в каждом языке ограничен: допустим, мы обходимся двумя-тремя тысячами слов, знаем (при случае можем объяснить значение) еще двадцать или тридцать тысяч. Дальше идут слова специальные. Покойный Лев Львович знал несметное число всяких животных и растений — раз побывав с ним на загородной прогулке, я была ошеломлена тем, что ровная зеленая мурава, растущая кругом, распадается под внимательным взглядом на сотни былинок, каждая из которых имеет собственное имя: бодяк, подмаренник, пастернак, череда, повой, недотрога. («А это наша Серафима Ильинична», — сказала тогда Мамарина и расхохоталась.) Но требует особенного умственного усилия понимание того, что и запас букв, находящихся в обороте, небезграничен. Проще всего это осознать на примере губернской типографии: когда очередной номер, например, «Вологодских епархиальных ведомостей» сверстан и напечатан, этот набор литер, с которого делались оттиски, нужно разобрать и отправить опять в кассу — иначе на следующий номер не хватит буквочек. Что-то в этом роде происходит и с языком, только эта надмирная типография несравненно больше, и разных газет там ежедневно печатается уйма — но все равно содержащиеся в ней литеры близки к исчерпанию. Кроме того, там заканчивается бумага, ибо я пишу эти слова уже в последней из моих тетрадок. Быстро прошли эти безрадостные недели! Начинала я в мае, а сегодня, если я не ошибаюсь в календаре, последняя суббота июня — и работы у меня еще на день-два: рассказывать осталось совсем немного.

Из Брно на следующий день они отправились через Братиславу в Вену. Я чувствовала себя дурно: две ночи без сна, которые, быть может, доконали бы смертного, даже для меня оказались тяжеловаты. Кроме того, я не взяла с собой никакого багажа, так что мне не во что было переодеться. В довершение всего, возвращаясь из церкви, я попала под дождь, не пощадивший ни мою прическу, ни туфли. Вообще в этот день все не ладилось — швейцар в моей гостинице оказался тугоухим тугодумом, так что, пока я объясняла, что мне нужно такси, беглецов простыл и след: к счастью, они прямиком поехали на вокзал, где я их и настигла. В Братиславе было попроще: я твердо помнила, куда они направляются, так что приглядывала за ними уже просто по привычке — ну и конечно, на случай каких-то неожиданных опасностей. А вот в Вене мне нужно было держать ухо востро: Мамарина не говорила мне, в каком отеле они собираются остановиться, так что требовалось проследить за ними от самого вокзала, но тут-то моя и без того сомнительная удачливость изменила мне окончательно — одновременно с нашим поездом прибыл еще один или два, так что толпа плечистых бюргеров с их женами, похожими на расфуфыренных свиней, разгуливающих на задних лапах, оттеснила меня, а когда я, прорвавшись через их благоухающий пивом и луком строй, добралась до стоянки, молодожены уже успели уехать.