По доброй воле – нечего сказать. Это вроде того, как я по доброй воле читаю эти доклады. Если бы можно было ничего не делать и жить в кредит (мы с Вами живем в кредит, говорит мне Барт⁴⁶), я бы так же ничего не делал, как и раньше полгода. Но нельзя дальше мошенничать. У меня душа мошенника. Но я слишком труслив, чтобы зарываться. Мой девиз – мошенничай так, чтобы не зарываться.

Вот та житейская обстановка, в которой должно было сложиться мое творчество. Я тип деклассированный окончательно.

Предрассудков и морали у меня <нет> не потому, что я их превозмог, восходя на какие-то ступени, а <они> просто так растаяли. В аспекте революции я занимаю место (опять это свое место), которое не может быть точно определено. Меня порицают во всех лагерях. Шаршун⁴⁷ сказал, что мой mezzo-soprano звучит одиноко. Я нравственный и литературный отщепенец, который всех раздражает своим отщепенством. В этом моя стать. А вот в чем она выражается.

Крученых, анализируя современную поэзию, написал историю трех мамудийцев. Я говорил прошлый раз: у Салтыкова-Щедрина есть это: “Возьми плакат и ступай в Ямудию⁴⁸”. Отсюда страна Мамудия, что по-персидски значит: маленькая золотая монета. Вы знаете, что значит бегство современного поэта от женщины? Еще Раймонд Дункан-Маринетти проповедывал<и> mepris de la femme⁴⁹. Это презрение повело к развитию уголовных историй. Наметились все прелести поэзии после бани. Для последней схватки пришли три поэта. Первым был Хлебников, вторым Маяковский. Портрет Хлебникова мы видели. И Маяковского знаем его Лилей Брик. Третьим явился я.

Крученых беспристрастно вскрывает суть третьего мамудийца. Тема “бл”, отвлеченного вовне и превращенного из текучего во взрывное “бр”, указывает его место. Декабристы – вспомните декабрь для Тютчева – дали хмурый декабрый вечер Маяковского. Верзила ревет басом: “только два слова живут жирея, “сволочь” и еще какое-то, кажется, “борщ””. Хвастался: я вор и карточный шулер, а потом упрашивал: “Я не крал серебряных ложек”. Уверял, что Наполеона поведет, как мопса, и что “любую возьму изнасилую, а потом в глаза плюну ей”⁵°. А что вышло. Тут пропала страница – выбросила femme de menage⁵¹ у меня на улице Zacharie в отеле, № 20 – и приходится прерывать изложение. В этой потерянной странице было, кажется, написано: Хлебников <нрзб> грозился утопить в слюнях любви⁵². А чем кончил? Что отдыхает теперь около Машука и Эренбург ему обещает судьбу современного Вячеслава Иванова⁵³.

Прошу пощады. Пока я искал у себя в течение недели потерянную страницу, не имея возможности продолжить доклад, которому так и суждено остаться неоконченным, Блез Сандрар⁵⁴, который был со мной в обществе Бранкузи⁵⁵ в кафе “Парнас”, показал мне “Вещь”⁵⁶ – журнал Эренбурга. И мы не сможем кончить историю трех мамудийцев, пока мы не поговорим о нем.