Жизнь Эренбурга и его деятельность определяются двумя фактами: тем, что будучи поклонником символизма и не зная куда приткнуться, он встретился с Франсисом Жаммом⁵⁷; другой факт – встреча со мной в период жизни, о котором речь будет впереди. Эренбурга от Жамма до стихов о канунах⁵⁸ мы все знаем. Эти стихи он привез в город Тифлис, где в это время я был избран президентом Республики 41°. Некоторые из присутствующих помнят эту блестящую эпоху моей жизни. Так вот, Эренбург походил в “41°”, приехал сюда, отсюда туда, оттуда прочь, и т. д.

Господа, современное искусство двигает не талантами, а бездарностями, Эренбург талантлив, вот почему он так неуместен. Когда он пишет под пароходом, что это паросноп <?>, он свидетельствует, что в нем цветет прекрасная душа, ищущая восторгов. Когда он под псевдонимом Жана Сало (не буду разбирать, как по-французски пишется эта фамилия, это остроумие плоское)⁵⁹ называет “41°” дадаистической корью, он ошибается, так как корь никогда не вызывает такого повышения температуры. Когда он приводит рифмованную декламацию Маяковского и вытаскивает за уши Пастернака – чтобы доказать, что в России все скифы, – боже, как это все талантливо. Я понимаю, что моя бездарность портит очаровательную картину российского величия. Такие все жрецы талантливые, дом такой на г<овн>е, приятно, а тут есть люди, портящие все дело. Ничего, из этого есть выход. Я не русский. У меня грузинский паспорт, и я сам грузин.

На этой стене будет висеть картина Страшного суда. На ней Эренбург будет возноситься в рай с карманами, набитыми добром обкраденных им наивных французов, которые так усиленно насаждают духовную реакцию.

Но утерянная страница восполнена, и вам остается судиться с консьержкой, что вместо дела я угощал вас долго такой невероятно талантливой гадостью, какой является Эренбург.

Моя позиция – не позиция Маяковского или позиция Хлебникова. Это древний декабрь декабристов, это “бри” (у Достоевского “бри бри” и “мабишь” и “эпузы”⁶⁰) я соединил с “ю”, влагой, местоимением любви⁶¹. У Брюсова от этого “брю” ничего не было кроме имени, а история с брюками у меня случилась недавно. Вместо борьбы с Лилит⁶², с женщиной, я пошел по линии наименьшего сопротивления – как преступник и любитель легкой наживы. Вместо сухого устойчивого перпендикуляра Маяковского – вечер хмурый декабрый – я дал “брю” – хрящ. Хрящом мягкотелым ничего не сделаешь, это всем известно. Так было провозглашено положение, что поэзия – покушение с негодными средствами. Все совлекается до конца. Мысль не живет в таком мозгу, как мой. Я весь обнажен, мне нечего скрывать, ни бравады Маяковского, ни таинственность Хлебникова мне не нужны. Мои пороки очевидны. Я ничего не хочу завоевать, потому что я знаю, что все равно ничего не завоюю.