– Разве обязательно печатать моё отречение от прошлого? – упавшим голосом промолвил Вонсович.

– Конечно, не обязательно при условии, если вы согласитесь… – Саблин сделал небольшую паузу, испытывая узника, и повторил: – Если согласитесь стать тайным агентом одного из охранных отделений.

– Что? – отшатнулся учитель.

– Тогда сделайте объявление в газетах…

– Я… я… не могу этого сделать… Я… я… должен подумать, – глухо вымолвил Вонсович.

– Думать-то вам уже нечего, – скривил в усмешке губы Саблин. – Вы сказали об этом мне. Значит…

– Но… нас никто не слыхал… Я могу сказать, что это всё ложь! – запротестовал учитель.

– Шутить изволите с жандармами, господин Вонсович?! Голубенко, сюда! – крикнул ротмистр.

– Чего звольте, Ваше высокоблагородие? – выскочил как из-под земли жандарм, стоявший за дверью.

– Ты слыхал, о чём сейчас говорил мне господин Вонсович?

– Так точно! Они хотели подать прошение царю-батюшке… чтобы они на них не гневались. По глупости, мол, крамолой занимался…

– И ещё?..

– Предлагали стать секретным сотрудником охранного отделения, чтобы, значит, никто не знал, что они отреклись от крамолы.

– Это ложь! – затрясся от возмущения Вонсович.

– Нет, не ложь! Голубенко под присягой подтвердит правильность моих слов, – жёстко проговорил Саблин.

– Это… это… нечестно с вашей стороны… Я никогда… – начал Вонсович.

– Довольно! Завтра же жду от вас официального прошения на высочайшее имя, иначе предам гласности весь наш разговор, – оборвал его ротмистр.

– Вы не сделаете этого… вы не смеете… Господин Саблин, не губите меня, умоляю вас… – подбежал учитель к жандарму.

– …Или прошение, или служба в тайной агентуре. Выбор за вами! – сказал Саблин и вышел.

Блохин принимал дежурство от Голубенки и сумел выудить у того суть разговора Саблина с Вонсовичем.