– Только смотри, никому ни слова, – предупредил Голубенко.

– Не знаю, что ли? – обиделся Блохин.

Как только Голубенко ушёл, Блохин начал колотить кулаком в дверь каземата Коссачёвой.

– Как вы смеете так барабанить в мою дверь?! – притворно возмутилась Коссачёва, прекрасно понимая, что Блохину надо о чём-то переговорить с нею.

– Это что за грязь? Как в конюшне! А ещё образованная! – громко покрикивал Блохин. – Меня под замечание подводите? – и торопливо, шёпотом сообщил: – Вонсович подаёт прошение царю о помиловании. Поговорите с ним на прогулке.

И снова громко, чтобы слышали другие жандармы, начал кричать.

После его ухода Коссачёва печально задумалась, разве Вонсович был первый? Сколько других – казалось, более стойких, теперь спешили «припасть к стопам» царственного палача и униженно выпрашивали у него прощения!

И тем не менее, Коссачёва не могла в душе не возмущаться поведением Вонсовича. «Нет, это не большевики, а всего лишь временные попутчики революции. Жидковаты… Нет в них ни веры, ни твёрдости большевиков. Но сейчас Вонсовичу надо помочь…»

На прогулке Коссачёва с особой приветливостью поздоровалась с учителем, справилась о его здоровье, но он ни словом не обмолвился о своих недугах, а рассказал о семье.

– Жена умирает, дети в нужде! Некому им помочь. Пока я был на воле, все обещали не оставлять их в беде, а как попал сюда – забыли свои обещания.

– Я постараюсь помочь вашей семье! – сказала Коссачёва.

– Вы? Отсюда? Каким же путем? Теперь все трясутся за свои шкуры… – безнадёжно вздохнул он.

– Постараюсь! Может, всё это провокация… Дайте свой адрес, наведём справки, – уверенно повторила Коссачёва.

– Сам читал… Хороший знакомый пишет, – уверял Вонсович.

– Жандармы способны на всё, – напомнила Коссачёва и по-дружески кивнула ему. – Главное, не падать духом, не унижаться перед Саблиным. Все мы жертвуем личным для нашего дела. Жертвуем здоровьем, жизнью, счастьем родных и близких. Без жертв невозможна победа.

Они долго беседовали в этот день о судьбах революции, о страданиях народа, о том, что рано или поздно сбросит иго царского режима и завоюет свободу.

– Но нас-то уже тогда не будет в живых, – с тоской проговорил учитель.

– Мы живём не для себя, а для грядущих поколений, для наших детей. Это ради них мы всем жертвуем для революции.

После разговора с Коссачёвой Вонсович воспрянул духом и отказался подавать прошение о помиловании. Саблин ждал, злился и, наконец, не выдержал, снова явился к учителю:

– Долго мне прикажете ждать вашего прошения? – спросил строго жандарм.