– Сегодня же вручу письмо Вонсовичу. Жаль, Коссачёвой нельзя послать такого письма. Неизвестно, с кем она знается, – с досадой проговорил Саблин.

– Четвертной бы в месяц положили мне за работу, господин ротмистр, – попросил Носов.

Саблин задумался. Все секретные средства он преспокойно клал себе в карман. Но в случае ревизии трудно было бы указать на кого-либо как на своего платного сотрудника. Саблин быстро решил:

– Получите четвертной, а будет считаться он за полсотни. Понятно?

Носов согласился и стал постоянным сотрудником жандармского управления.

Длительное пребывание в заключении постепенно подтачивало волю узников. Первым сдал Вонсович. Его очень беспокоила судьба семьи, о которой он ничего не знал. Поэтому письмо, состряпанное Носовым, было для него сокрушительным моральным ударом. Две ночи он совсем не спал, многократно перечитывал злополучное послание, не подозревая его подложного характера. Жена умирает от туберкулёза, детей подобрали из милости родственники. Ребята страшно истощены, нуждаются в усиленном питании, средств на это нет. Им тоже грозит туберкулёз.

И Вонсович не выдержал. Через дежурного надзирателя он попросил передать Саблину просьбу о свидании. Блохин сразу насторожился. Зайдя во время дежурства к Коссачёвой, он, как всегда, накричал на неё и между криком сообщил о просьбе Вонсовича. Коссачёва попросила его понаблюдать за этим делом и дальше.

Через несколько дней Саблин соблаговолил пожаловать на форт. Он принципиально, как он выражался, не заходил в каземат Коссачёвой.

– Госпожа Коссачёва находится под непосредственным наблюдением начальника штаба крепости, и я не считаю себя вправе нарушать его указания в отношении заключённой, – объяснил он Блохину. – Но ты с неё глаз не спускай. Она очень опасная революционерка, только хорошо умеет скрываться.

Узнав о желании Вонсовича переговорить с ним без свидетелей, Саблин сразу понял, в чём дело. Выслав на прогулку остальных заключённых, Саблин справился:

– Что вы хотели мне сказать?

Вонсович долго стоял, опустив голову, не решаясь изложить свою просьбу, затем проговорил взволнованно, сбивчиво:

– Я… я… осознал свою вину… полностью раскаиваюсь… и прошу о царской милости – досрочно освободить меня… Разрешите написать прошение на высочайшее имя…

– Что ж, можно только приветствовать ваше желание! – отозвался ротмистр и, помолчав, добавил: – Прежде всего, необходимо ваше раскаяние опубликовать в газетах – в Петербурге и здесь, в Керчи. Потом уже можно будет просить министра ходатайствовать за вас перед его величеством.