– Не дождётесь, господин ротмистр! – с дрожью в голосе ответил Вонсович. – Я не был и никогда не буду подлецом, – неожиданно выпалил учитель.

– Вы уже сейчас подлец и прохвост, согласившись предать своих товарищей по революционной работе. У них с такими, как вы, разговор короткий. Вы из меньшевиков, а рядом с вами два эсера из боевой организации. Стоит им узнать о вашем отступничестве, и вам будет вынесен смертный приговор, – пугал Саблин.

– Готов принять любую муку, самую страшную смерть, но предателем не буду, – твёрдо ответил учитель.

– Ах, так?! – ощерился Саблин и топнул ногой. – Руки по швам, когда со мною разговариваешь, сволочь! Неделя тёмного карцера на хлебе и воде. Сейчас же отправить в нижний каземат! – приказал Саблин дежурному жандарму и вышел.

Оставшись один, Вонсович снова упал духом.

– Бедные мои дети! Бедные брошенные отцом сиротки! Отец сегодня вас предал, отказавшись подать прошение на царское имя. И этот мерзкий жандарм ещё смеет угрожать мне местью революционеров, когда я для дела революции отдал всё, что есть у меня самого драгоценного, – здоровье жены и своих маленьких детей, – причитал Вонсович.

Голубенко грубо толкнул его в бок.

– Старый дуралей, в карцере узнаешь, что значит сидеть на форту Тотлебен! – пробурчал жандарм.

Пройдя шагов двадцать по внутреннему двору форта, они вошли в полутёмную сводчатую галерею и остановились перед железной дверью. Большим ключом Голубенко отпер дверь, которая открылась с протяжным, ржавым скрипом. За ней виднелась тёмная лестница вниз. Жандарм снял со стены фонарь «летучая мышь», зажёг его и приказал учителю идти вперёд.

– Посмотри напоследок на яркое солнце! Там его не увидишь!

Вонсович невольно оглянулся на покрытые увядающей травой земляные валы форта, на голубеющее вверху осеннее небо и начал осторожно спускаться вниз. После жаркого солнечного дня на него сразу пахнуло могильной сыростью склепа. Ступеньки лестницы поросли мхом, с потолка капало, воздух был спёртым и затхлым. Вскоре стало совсем темно, и Вонсовичу пришлось ощупывать ногами каждую ступеньку, чтобы не упасть.

После полусотни ступеней он увидел маленькую площадку, за ней начиналась новая лестница. Вокруг царила густая тьма, холодная и липкая. Ноги скользили по ступенькам, над головами, испуганные светом фонаря, пролетали летучие мыши, едва не задевая людей своими крыльями.

Вторая лестница насчитывала тридцать ступеней, но она показалась Вонсовичу бесконечной.

– Неужели можно держать людей в таких условиях? – задыхаясь от ужаса, спросил он.

– Можно! – бросил хрипловато Голубенко. – Тишь да гладь – божья благодать. А что темновато, так это с непривычки. Глаза быстро приноровятся.