После второй лестницы жандарм свернул в широкий сводчатый коридор с рядом железных дверей с засовами и тяжёлыми замками. Откуда-то тянул довольно сильный сквозняк.

Когда глаза Вонсовича немного привыкли к темноте, он стал различать слабые пятна света над некоторыми дверями. Это в нишах над самым сводом тускло горели лампы и своими немощными огнями освещали одновременно и коридор, и казематы.

Около одной из дверей Голубенко остановился, отодвинул тяжёлый засов и кивнул в сторону мрачной пасти входа:

– Заходи!

Довольно просторный сводчатый каземат тонул в полумраке. Вонсович содрогнулся от мысли, что сейчас он останется один в страшном подземелье – среди могильной тишины и плесени. Оцепенев от страха, он не мог пошевелиться, и тогда жандарм подтолкнул его в спину:

– Иди, говорю! Пошевелишь тут мозгами, может, поумнеешь!

У одной из внутренних стен виднелся дощатый топчан, у противоположной – находились вделанные в землю стол и табуретка. Из угла, слева от двери, шёл зловонный дух – там угадывалась параша.

– Ну чем не гостиница? – спросил с издёвкой жандарм. – Сейчас тебе принесут обед, вечером – ужин, утром чай, ну и хлеб, и вода… Свет будет до вечера, пока осмотришься тут, а с завтрашнего дня полная темнота. Через двое суток посветим тебе малость, потом опять – темень, и так покуда не отсидишь положенный срок.

– А прогулки? – робко спросил Вонсович.

– Карцерным гулять не дозволено, равно как стучать в стены, кричать и буйствовать. Ежели кто шумит – переводим ещё на один этаж ниже. Там чистая могила: ори, стучи – никто не услышит. Перед вечером к тебе зайдёт дежурный, – сказал жандарм и вышел.

Глухо затворилась дверь, заскрежетал засов, раз-другой щёлкнул замок.

Вонсович остался один. То ли сырость, то ли ужасающее чувство одиночества бросили его в озноб. Пытаясь согреться, он начал быстро ходить по каземату: десять шагов от двери до противоположной стены и шесть – поперёк. Попробовал постучать в стену, никто не отозвался, постучал в дверь – удары гулко понеслись по подземелью.

Учитель прислушался. Откуда-то издалека, будто эхо, донёсся ответный стук. Это ободрило Вонсовича, и он снова принялся стучать, снова прислушался в надежде ещё и ещё услышать ответ.

Внезапно открылась дверь, и на пороге вырос Саблин.

– Ты что безобразничаешь?! Без света и без жратвы оставлю! – заорал он. – Узнаешь, что такое тёмный карцер! Подохнешь, зароем тут же, и крышка.

Не дав Вонсовичу опомниться и вымолвить даже слово, Саблин захлопнул за собою дверь. Сейчас же погасла лампа.

Каземат погрузился в непроницаемый мрак, в котором гробовая тишина подземелья казалась особенно зловещей. Затихли шаги жандармов. Время для Вонсовича остановилось. Он долго стоял у стены, охваченный трепетом обречённости, затем ощупью добрался до топчана и свалился на голые доски. Тяжкие думы не давали ему покоя, и всё чаще повторялась одна назойливая, предательская мысль: не подать ли прошение о помиловании?