– Тебе не за что извиняться. Мне очень приятно, что ты можешь и хочешь меня защитить, но не надо обращать внимание на людей, которые отравлены злобой и ненавистью к окружающей действительности, не надо принимать их агрессию.

– Ты самое дорогое, что есть в моей жизни, – произнёс я.

И в этот момент я рассказал Ей всё: об отце, о счастливом детстве, о Наташе, о Светлогорском проезде, о наших отношениях с Игорем. Я говорил больше двух часов: мы успели прийти домой и заварить чай на кухне, а Она слушала, не перебивая и не задавая вопросов. Слушая историю моей жизни, Настя внимательно смотрела на меня и лишь изредка отрывалась, чтобы закурить сигарету. Когда мой рассказ был закончен, пепельница была переполнена.

Больше всего я боялся услышать банальные слова ободрения или сочувствия. Я не хотел, чтобы Ей было жалко меня, я не хотел поддержки или тепла, – лишь одно мне нужно было тогда: понимание. И именно его я увидел в Её синих глазах сквозь облако сигаретного дыма.

В этот момент я был безмерно счастлив тем, что Она не обманула моих ожиданий, не стала жалеть меня или говорить «ну теперь это всё позади» – Она просто приняла мою историю в своё сердце и смотрела на меня так же, как до моего рассказа, словно ничего не изменилось.

В знак согласия Она кивнула: в её отношении ко мне действительно ничего не изменилось, Она воспринимала меня таким же, каким я был пару часов назад, потому что за это время я совершенно не изменился. Прошлое оставалось в прошлом, и Настя понимала, что череда всех событий моей жизни сделала меня именно таким, каким она знала меня теперь.

Я хотел, чтобы и Настя рассказала мне о себе, но мне казалось, что будет неправильно спрашивать Её об этом. Нельзя просить человека поделиться самым сокровенным: когда придёт время, он сам всё расскажет. Если же время не придёт, значит, он был к этому не готов.

– Ты действительно хочешь это узнать, Василий? – спросила Она.

– Конечно, – кивнул я. – Ведь это же Ты.

– И я такая именно благодаря всему, что со мной было.

Я ничего не ответил. Мы оба понимали это.

– Если считаешь нужным.

– Мой отец был художником, – произнесла она ровным голосом. – Не таким, как Дали или Пикассо, – он был реалистом, но эту реальность подавал через собственное восприятие, как, впрочем, и любой художник. К сожалению, его восприятие не было близко большинству потенциальных покупателей, и работы отца не пользовались спросом. Художники обычно начинают пить из-за того, что их таланты не признают, но отцу было безразлично, что думают все остальные. Именно поэтому он не стремился рисовать то, что люди хотели увидеть. Именно поэтому мы жили весьма стеснённо. Денег хватало на еду, одежду из секонд-хэнда, на холсты, кисти и краски. Когда мне было тринадцать лет, я узнала, что он болен, но денег на лечение у нас не было. Мать умоляла его нарисовать что-нибудь «стоящее», что-нибудь, что понравится людям, что можно будет продать и найти деньги на операцию. Но отец сказал, что времени осталось слишком мало, а сделать нужно слишком много. На протяжении двух месяцев он почти не отходил от мольберта и написать около сорока картин. Все эти картины ему удалось продать, и у нас появились деньги на лечение, но отец сказал, что уже слишком поздно. На следующий день он умер, строго отложив из заработанных денег сумму на самые скудные похороны, а остальное оставил нам.