– Я об этом поразмыслю позже, но это требует щедрого досуга и долгого пребывания. К тому же вы мне еще не дали никакого свидетельства любви, которую посулили.
– Какого же залога вы желаете? Я готова вам его дать.
– Я хочу, – сказал Мерлин, – чтобы ваша любовь была всецелой и чтобы вы мне ни в чем не отказывали, если я попрошу.
Вивиана задумалась, потом ответила:
– Я согласна, но лишь с того дня, когда вы меня обучите всем забавам, какие я захочу узнать.
Мерлин сказал:
– Принимаю это условие.
И тогда он научил ее одной забаве, которой она с тех пор частенько предавалась. Была она в том, чтобы пустить большую реку течь по всем тем местам, какие ей вздумается указать. Мерлин поведал ей и другие тайны, которые она, чтобы не забыть, записывала на пергаменте. Расставаясь, она спросила, когда он вернется.
– В канун дня Святого Иоанна[418].
Канун этот наступил. Вивиана ждала его у родника и, едва увидев, что он подошел, повела его в свои покои так скрытно, что никто этого не заметил; затем она принялась его расспрашивать, записывая каждый его ответ. Когда она почуяла, что избыток любви в нем берет верх над ясновидением и рассудком, то спросила, как бы ей усыпить человека на столько времени, сколько ей будет угодно. Мерлин угадывал ее мысли; но таково было его ослепление, что он боялся открыть себе истину. И все же он возразил:
– Зачем вы так стремитесь узнать эту тайну?
– Чтобы суметь обратить ее против отца и матери, когда я имею счастье быть с вами. Разве вы не знаете, что они убили бы меня, если бы догадались хоть однажды о наших любовных делах?
Вивиана много раз принималась настаивать снова, и Мерлин всегда находил способ уклониться. Однажды, когда они сидели у родника, Вивиана обняла его, положила его голову к себе на колени, и столько нежности сумела она вложить в свои взоры, что желанная тайна сорвалась у него с уст.
В придачу она обрела знание другого чародейства, которое берегло ее от любых сомнений в целомудрии Мерлина. Это были три слова; довольно было написать их на спине того, с кем делишь ложе, чтобы не бояться никаких его притязаний.