Радостно принявшие революцию современники назвали первые ее недели «медовым месяцем», развивая тем самым аллегорию России-невесты, обвенчавшейся со свободой. Другие окрестили февральские дни «великой бескровной революцией». Обыватели наделяли выглянувшее солнце символическим содержанием, считая его признаком политической оттепели. «Ярко светило солнце. Смеялось, ласкало, возбуждало», «Был теплый, солнечный, почти весенний день», – описывали 26 и 27 февраля спустя несколько недель Ю. Волин и П. Перевалов[326]. В действительности никакой оттепели не было, в указанные числа дневная температура составляла минус 7 и минус 10,7 градуса соответственно, солнце если и выглядывало, то на непродолжительное время, так как атмосферное давление оставалось низким, однако эмоциональное состояние обывателей искажало восприятие реальности и сохраняло в памяти субъективные ощущения. Даже консервативно настроенному Б. В. Никольскому, не испытывавшему от революции никакого восторга, 28 февраля передалось приподнятое настроение горожан: «День чудесный, солнечный, – с виду сущий праздник»[327]. Более точен был Морозов, описавший революцию в Москве: «Солнечный веселый день… но довольно изрядный мороз».
Дальнейшие эмоциональные переживания революции были связаны с процессом ее сакрализации, так как она вызвала сильные религиозные переживания у части современников. Революционно настроенные обыватели не только молились и крестились на улицах, но и целовались, вкладывая в поцелуй сакральный смысл. Е. Зозуля, как и многие до определенного времени не веривший в революцию, уверовал в нее вместе с услышанной на улице молитвой:
Не помню, в какой день я поверил в революцию. Помню только, что это было около двенадцати часов ночи. На Невском проспекте, перед Знаменской церковью, стояла огромная толпа – вся, как один человек, на коленях – и пела «Отче наш». Над центром толпы возвышалось широкое и большое красное знамя на двух шестах[328].