– Вам стоит лишь убрать парчу, которой укрыта моя рука, – ответил он.
Она откинула парчу, и Богор увидел меч, зажатый в руке недужного и острием пронзающий насквозь другую ладонь.
– Испытайте, – сказал он, – не вы ли лучший рыцарь на свете; он один в силах меня освободить.
Но тут вторгнулся рыцарь, встреченный ими во дворе, и потребовал пройти испытание первым. Богор уступил, но тот понапрасну пытался вытянуть меч.
– Уходите, – сказал раненый, – вы с этим делом не сладили; позвольте подойти этому второму рыцарю, не такому прыткому, как вы.
– Любезный сир, – сказал Богор, – верно ли, что вся ваша надежда на избавление – лучший рыцарь на свете?
– Нет ничего вернее.
– Тогда я и пытаться не буду превзойти этот подвиг; ибо я не лучший из всех. Только один был бы вправе к нему подступиться.
– Ваша правда, – отозвался тот рыцарь, что напрасно старался. – Вы хотите сказать о монсеньоре Гавейне.
– Нет, я и не помышлял о мессире Гавейне, хотя признаю, что мало кто из рыцарей достоин его. Но если бы тот, о ком я подумал, сошелся с монсеньором Гавейном на ристалище, и если бы на кону была ваша жизнь, то за все угодья короля Артура я не хотел бы быть на вашем месте.
– Неправду вы говорите: не родился еще тот, кто победит монсеньора Гавейна.
– Больше никогда и не родится.
– Но кого же тогда, – спросил рыцарь, – вы считаете лучшим?
– Я не побоюсь его назвать, это мессир Ланселот Озерный.
– Ланселот! Вот уж никогда не скажешь, чтобы он одержал верх над монсеньором Гавейном; и думаю, не вам это утверждать.
– Я мог бы это утвердить и против того, кто сильнее вас: да, Ланселот – рыцарь получше монсеньора Гавейна.
– Я вас заставлю вернуть свои слова обратно. Сядем по коням[319].
Вопреки мольбам увечного рыцаря, они потребовали своих коней и сели верхом. Но до того как обменяться ударами, Богор еще увещевал соперника признать превосходство Ланселота.
– И не подумаю! – ответил тот, – я вас почитаю лжецом и утверждаю, что ваш Ланселот никогда в жизни не содеял ничего подобного подвигам монсеньора Гавейна.
– Это мы посмотрим.