Что бы ни произошло, необходимо было укрыться от всеведущего ока Гарриет.

Открыв дверь, Паули воздел руки к небу, безмолвно изображая свой ужас перед тем, что Гаю предстояло увидеть. Ничего не говоря, Гай поспешил в спальню Инчкейпа, опасаясь, что застанет его без сознания. Увидев, что тот сидит в постели, он успокоился, но тут Инчкейп повернулся к нему, и облегчение испарилось, как кусок льда на раскаленной сковороде.

Увидев выражение его лица, Инчкейп сказал:

– Я не сильно-то похорошел, верно?

– Могло быть и хуже.

– Насколько хуже?

Попытавшись пошутить, Инчкейп вздрогнул. Под обоими глазами у него красовались синяки, и один глаз совершенно заплыл из-за распухших век. По одной стороне лица расплылся кровоподтек, уходивший под волосы. Губы опухли, а обычно тонкие черты бледного лица были так искажены, что на фоне белых простыней оно напоминало гротескную туземную маску.

Гай на всю жизнь запомнил окровавленное, ошеломленное лицо Саймона, но Саймон был жертвой неумех. С тех пор жестокость изрядно продвинулась.

– У вас болит что-то, кроме синяков? – спросил Гай.

– Спина побаливает. Налейте себе.

Инчкейп потянулся к бутылке бренди на прикроватном столике, но тут же со стоном повалился обратно на подушки, словно из-под него выдернули опору. Он повернулся к Гаю:

– Что вы стоите там, садитесь же!

Он пытался вести себя так же нетерпеливо, как и раньше, но казался только тенью самого себя.

– Давайте я налью вам.

Гай налил бренди в оба стакана и сел. Спальня была тесной, освещало ее узкое окошко, закрытое листьями платанов. На стенах висели картины – такие темные, что Гай ничего не мог на них разобрать. Ему подумалось, что Инчкейп может выглядеть таким больным из-за мрачности обстановки.

Отхлебнув бренди, Инчкейп заговорил:

– Утром я звонил его превосходительству. Сказал ему, что эти мужланы меня не запугают. Я твердо был намерен открыть Бюро, но, очевидно, его официально закрыли румынские власти. Но я против. Я буду бороться.

Он уперся локтями в подушку и еще раз раздраженно попытался привстать, но снова потерпел поражение.

Инчкейп был пожилым человеком, но неизменно оживленным и моложавым, – теперь же казалось, что силы его окончательно покинули. Его шея, торчащая из пижамного ворота, казалась ужасающе тонкой. Он постарел и ослаб за одну ночь.

– Некоторое время назад звонил Добсон, – сказал он. – Был очень мил, как обычно. Посоветовал мне уехать в Турцию. Я сказал, что это невозможно. Меня так просто не запугать.