– Ваш бедный Яки на такое не способен, – сообщил Якимов.

На солнце стало теплее, и Танди сбросил пальто, надежно придавив его спиной к стулу. Якимов сбросил свое пальто тем же движением и обратился к Танди:

– Не помню, дорогой мой, говорил ли я вам, что сам царь подарил это пальто моему бедному папаше?

– Говорили, – ответил Танди и фыркнул. – Неоднократно. Монархическое пальто, так?

Якимов улыбнулся. Его пальто – линялое, потрепанное, расходящееся по швам – Бен Фиппс описал следующим образом: «Похоже не на соболя, а на портовых крыс, умерших от холеры». Но сам Якимов не видел в нем ни единого изъяна. У него было пальто – как у Танди. Путешественник и тайный агент Танди, обладатель крокодилового бумажника, набитого стодрахмовыми банкнотами, был тайным воплощением Якимова. И у него тоже было пальто, подбитое – чем, кстати?

– Я всё хотел спросить вас, дорогой мой, каким мехом украшено ваше пальто?

– Лесная куница.

Якимов одобрительно кивнул:

– Недурно.

Он с радостью проводил бы целые дни в тени Танди, но ему надо было зарабатывать себе на жизнь. Собравшись с духом, он говорил:

– Мне пора, дорогой мой. Вынужден проститься. Надо заняться делом.

Он уходил со вздохом, но втайне гордился своей работой. Его радовало, что Танди знает о его занятости.

Британские войска покинули Афины, сопровождаемые аплодисментами и цветами; лагеря закрылись. Якимову больше не приходилось изображать Марию Мартен. Поговаривали о пышном представлении в поддержку греческих солдат, но Пинкроуз пожаловался Британской миссии, и Добсон позвонил Гаю: «Лучше пока что выждать». Якимов продолжал всем рассказывать о своем un succès fou[73] в роли Марии и о Пандаре, которого он играл перед «сливками бухарестского общества».

Но эти триумфы были в прошлом; теперь же он работал в Бюро.

– Я нужен лорду Пинкроузу, – говорил он. – Надо помочь бедняге.

Увидев Гарриет в отделе новостей, Пинкроуз пробормотал: «Чудовищно!» – после чего неизменно делал вид, что слишком занят, чтобы замечать ее.

Об отъезде из Греции речь больше не заходила. Он поверил доводам Алана и, судя по всему, даже не подозревал, что в связи с революцией они более не имели под собой никакого основания. Возможно, он ничего не знал о революции. Новости его не интересовали. Его теперь интересовал лишь доклад, который, как он сообщил Алану, должен был состояться в начале апреля. Точную дату нельзя было назначить до выбора подходящего помещения. Алану требовалось найти это помещение, и Пинкроуз каждый час заглядывал в отдел новостей, чтобы спросить, как продвигаются дела.