Принц Павел заявил, что вместе со своими сторонниками спас Югославию. Возможно, попутно они спасли и Грецию. Времени выяснять не было. Принц-регент исчез за одну ночь, и на следующее утро только и говорили, что о революции. Регентству пришел конец. На место Павла пришел Петр. Министров-коллаборационистов арестовали. На улицах Белграда приветствовали англичан, американцев и русских, и вся Югославия лихорадочно праздновала и выступала против стран «оси».

– Поразительно, – сказал Бен Фиппс. – Но что же будет дальше?

– Поразительно то, что они не подумали, что будет дальше, – заметил Гай. – Немецкое управление они принять не могли. Они восстали против него, не просчитав все риски. Это и впрямь поразительно. Да и что бы произошло, в самом деле? Неужели немцы выполнили бы условия договора?

– Это вряд ли, – пробормотал присмиревший Бен. Гарриет заметила, что в последнее время Гай всё чаще поправляет Бена, а тот всё чаще с ним соглашается. В результате Гарриет по-прежнему недолюбливала Бена, но уже не так переживала из-за его влияния на Гая.

– И всё же, – сказал он. – Что дальше?

Танди хмыкнул. Гай и Бен повернулись к нему. Танди говорил редко и очень медленно, перемежая речь паузами и хмыканьем, которые должны были предвещать какое-то мудрое изречение. Наконец, собравшись с силами, он объявил:

– Со временем будет видно.

Это время им предстояло коротать в обществе Танди, проводившего бо́льшую часть дня в «Зонаре», обычно за уличным столиком, который он объявил своим. Здесь его мог найти всякий, кто нуждался в его компании. Хотя он прибыл совсем недавно и мог в любой момент уехать, тем не менее он уже стал частью афинского общества. В постоянно меняющемся мире его величественная фигура казалась символом чего-то незыблемого. Вокруг него собирались так же, как в деревне собираются вокруг векового дуба.

Появление Танди стало даром небес: он прибыл в тот момент, когда на смену робким мартовским надеждам пришли сомнения. Его открыл Гай, но Фиппс тут же принял его, а Якимов вился вокруг него, словно влюбленный. Несмотря на всю славу Танди, о нем почти ничего не было известно. Из случайно оброненных замечаний стало ясно, что в начале войны он с большим комфортом жил в Триесте, но, опасаясь застрять там, переехал в Белград незадолго до того, как итальянцы вступили в войну против стран-союзников.

– Не годится слишком засиживаться, – сообщил он.

– Вы вовремя покинули Белград, – заметил Бен Фиппс.

Танди взглянул на него с укоризной. Он ничего не ответил, но позже дал понять, почти без слов, что его отъезд из Белграда вовсе не был необдуманным. Не был он и преждевременным, хотя со стороны могло казаться иначе.