Они немедленно наполнили сарай, кто-то обрезал пояс, но тело было уже холодным, мёртвая голова висела на груди с вылезшими на верх глазами. Воткнутые вчера в волосы цветы ещё держались, на груди звонили верёвки жемчуга. Дзиерла умерла. Люди, бормоча, поспешно начали делиться её поясом, рзорванным на части… а труп остался в сарае.

Уже был вечер, когда Телеш показался в замковых воротах, ехал медленно на коне, за ним на носилках из четырёх веток люди несли тело или труп Валигуры. У старика голова была в крови и грудь ранена… не от веток и падения, но от острого меча. Он жил ещё, дышал – молчал.

Занесли его на постель и бабы пришли отмывать и осматривать раны. Халки с плачем прибежали к отцовской кровати. Он почувствовал, как они пришли, потому что открыл глаза, ничего не сказал, только его грудь начала живей двигаться. Дал с собой делать, что хотели.

Кто его ранил, Телеш не знал, нашёл его в лесу, лежащего на земле, окровавленного, бесчувственного. Конь вернулся в замок, раненный в шею.

Поджупан спрашивал его тщетно, Валигура не мог или не хотел ничего отвечать.

Железная сила этого человека должна была победить усталость, голод, раны, безумный гнев, всё, что по отдельности другого бы убило. Не много заботясь о жизни, давал с собой, однако, делать, что хотели, был послушен как ребёнок, но молчал как младенец.

Открытые глаза раз обратив на детей, пока сон его не сморил, он не переставал так глядеть на них.

Но были ли это те два свежих цветка, какими он оставил их в замке, когда епископ увозил его отсюда с собой? Пожалуй, только тень тех красивых, весёлых Халок, грустная, бледная, молчащая…

Ксендз Жегота в постоянной тревоге ожидал наказания.

Телеш каждый день являлся как по приказу, становился у ложа, навязывался пану и уходил, ничего не приобретя, кроме равнодушного взгляда. Валигура иногда стонал, никогда не говорил. Когда Халки его спрашивали о чём-нибудь, он отвечал им кивком головы. Не требовал ничего, не просил ни о чём, давал себя кормить как ребёнок, отказался от собственной воли. Хотел умереть и не мог.

Раны чудесно заживали, видны были возвращающиеся силы, которые использовать он отказывался. Бабы покачивали головами, смотря на него, да и Телеш думал, что череп, порезанный мечом, лишлся разума и памяти.

Наконец раны начали заживать и нечего уже было делать рядом стариком, а Мшщуй не вставал ещё.

Одного дня с утра Телеш пришёл раньше, чем обычно, встал у кровати, Валигура ещё спал. Всмотревшись в этого пана, кивка которого, слабого и немого, привык слушаться, старый поджупан, что при нём век прожил, начал потихоньку плакать.