Костёл также в этот вечер представлял вид, отличный от ежедневных богослужений, даже лица монахов смеялись, а, глядя на них и слушая, улыбались благочестивые люди. Тот и этот почувствовал себя свободным и около яслей разговаривали как на улице. Некоторые мещане подпевали – это не было грехом в день благой вести.

Среди других, сложив руки, бедно одетый, пылко молился растроганный Хебда, будто один из тех бедных пастушков в порванном кожухе, с плохо обвязанными ногами, с обнажённой высохшей грудью. Он молился и плакал, но на лице, несмотря на слёзы, была видна какая-то радость, а два ксендза, что пели рядом с ним, глядя на него, радовались великому благочестию бедного человека.

Окончив молитву, Хебда засмотрелся, безмолвный, на ясли – будто действительно видел это рождение добровольно бедного, который должен был обогатить бедных.

Затем кто-то до него дотронулся, был это знакомый нам Кумкодеш, который также пришёл помолиться и подивиться с простотой ребёнка. И ему улыбались лица. Имел он такую минуту в жизни, когда свой разум и знания куда-то бросил, как ненужные узелки, и казался простым человеком, который только чувствует и использует, что Бог послал.

Увидев Кумкодеша и узнав его, Хебда хотел ему уступить, клирик не разрешил это, опустился рядом с ним на колени запанибрата, чувствуя, что в этот день и в этом месте все были равны.

И так оба остались бы, погружённые в мысли, возле святых яслей, если бы в костёле не произошёл шум и люд не начал расступаться, потому что урядники с палками в руках, в кожухах из куницы и соболя, с цепями на шее раздвигали его в стороны.

В глубине показался известный в народе князь Беловолосый со своим красивым лицом, задумчивым и мягким. Шла с ним жена, за ним – двор, капелланы, каморники, служба, все празднично наряженные и богато одетые. А как на дворе смешивались национальности, так и тут в убранстве и вещах видно было разнообразие.

Чужеземцы и свои всегда насмехались над тем, что у нас костюм был позаимствован и собран со всего света, а не могло быть иначе, и эта такая разная одежда имела большое значение.

Так же, как она, с востока и запада текли к нам мысли, обычай, жизнь, а у нас сливались в целое, которое их соединяло и сплочало. Ни одному из этих влияний исключительно мы не поддавались, а питались всеми, как пчёлы, которые собирают с цветов мёд. И если бы не война, не нападения, не уничтожения, которые постоянно держали половину народа на сёдлах с мечом в руке, этот наш мёд был бы более обильный и более сладкий.

В Лешковом кортеже было много немецкого оружия и убранства, среди капелланов не одно лицо выдавало южное происхождение; много также своих для глаз нарядилось и вооружилось по-немецки. Рядом с этими шло много русинов в восточно-греческих одеждах и поясах, неся в руке высокие колпаки. Некоторые были одеты старомодно, просто, но богато, иные имели на себе полурусские-полунемецкие плащи и кафтаны.