Князь со своей пани шёл к святому алтарю, и там, где минутой назад стояли на коленях Хебда и Кумкодеш, преклонили колени, а ксендзы и клирики весёлыми голосами на данный знак затянули:

Интенсивней закачались ясли-колыбель, живей блеснули свечи, синее облочко кадила разошлось в воздухе, а песнь, которой все вторили, выбегала на улицы разогреть сердца тем, что стояли у двери костёла, ожидая очереди, чтобы тоже поклониться новорожденному.

Лешек молился, засмотревшись на ясли и ребёнка, но, несмотря на этот день веселья, несмотря на радостные песни, из-за облака кадила на лице его все видели тучку некой грусти.

Князь Краковский, старший между Пястами, который правит спокойно, живёт счастливо, которого Бог благословил доченькой и сыночком, которого любили все, который по примеру отца, был внимательным управляющим, – в этот день не чувствовал себя счастливым.

Какое-то предчувствие клокотало в его сердце и говорило ему: «Не доживёшь до второго такого дня, этой песни уже не услышишь больше».

Князь отгонял навязчивую мысль, она неприятно на него напирала и давила на голову как мученический венец.

Княгиня, встревоженная и грустная, тоже смотрела на алтарь и на хмурое лицо мужа. А монахи всё громче тянули радостную песнь.

Хебда и Кумкодеш, для которых в маленьком костёле не было места, вышли на улицу. Они хорошо друг друга знали.

Хебда был, однако же, под опекой епископа Иво, а Кумкодеш слуга его. Очень часто клирик одевал бедного, кормил его и отчитывал, Хебда привык уважать его, а был с ним более доверчив, чем с другими.

Когда они оказались на улице, нищий подхватил полу убранства клирика и со смирением её поцеловал.

– Смотри-ка! Снова мёрзнуть будешь! – воскликнул Кумкодеш. – Епанчи уже нет у тебя, новые башмаки, пожалуй, пропил! Ты какой-то неисправимый!

– Отец! – отозвался Хебда. – Епанчу у меня та баба содрала, у которой в голове помешалось, вы её знаете. Дрожала от мороза… Мне тепло… Башмаки я отдал Лабе, потому что у него были босые ноги… Хебде жарко…