Беспорядок и недостаток были даже слишком заметны.

Вспыльчивый Рогатка мог от отчаяния решиться на какой-нибудь дерзкий шаг, но на его верность, слово, разум рассчитывать было нельзя.

Дольше там ксендзу Павлу было нечего делать, и сразу бы с ним попрощался, но Лысый, заметив движение, по которому догадался, что хочет уходить, поднялся, свистя и восклицая.

На зов прибежали слуги с каморником.

– Ужин! Есть! И живо!

Старший, который стоял позади епископа, покачал головой и, расставляя руки, дал знак князю, что на вечернюю еду не много можно было рассчитывать.

Рогатка понять этого не хотел.

– Слышишь, Томиш! – воскликнул он. – Иди к Михалику в посад, к этому негодяю мещанину, который богаче меня.

Он достаточно нажрался. Десять кнехтов возьми! Я приказываю! У него, наверное, есть ужин, и хороший. Каждый день, негодяй, пирует, а я буду с голоду умирать? Взять всё с его мисками и сюда доставить. Будет защищаться, связать его и в темницу.

Так обдумав ужин, Рогатка вздохнул, обращаясь к музыканту:

– Играй мне что-нибудь весёлое и пой.

Потом поглядел на свою Соньку и усмехнулся.

Нахмурившийся епископ сидел, не зная уже, что делать.

Лысый снова взял голос и горячо начал разглагольствовать.

Чем больше его язык заплетался, чем фанатичней он им аргументировал.

– Э! Э! Если бы Болько помог мне задушить своих, отобрать Вроцлав и Ополье, – воскликнул он, – только тогда бы я на него пошёл. Так было бы лучше всего. Краков, Сандомир, Калиш, Познань, Плоцк… всё потом в одну горсть. Только тогда бы заиграли и запели. Ура! Ура!

Жаба, не поняв, о чём была речь, когда услышал: Ура! – ударил по струнам и громко по-немецки крикнул.

Тем временем Рогатке что-то пришло в голову, он нагнулся, сопя, к епископу и сказал:

– У вас в каморке есть гривны? Есть? Вы добрый человек. Одолжите мне тысячу?

Павел только пожал плечами.