Только чёрное духовенство и благочестивые капелланы искренно оплакивали щедрого к ним, набожного пана, который жил в монашеской суровости обычаев.

В замке слышны были приглушённые стоны двора, который был привязан к пану, и беспокойство, какое всегда сопровождает смерть, опасение неизбежных перемен.

Епископ, который велел везти себя на карете в замок, с трудом мог с ней и своими людьми пробиться через густые толпы, которые наполняли двор, направляясь к освещённому замку, окружая его отовсюду. До двери уже достать было нельзя, клир и служба должны были прокладывать дорогу прибывшему.

Останки князя Болеслава покоились в большой низкой комнате внизу на достойно приготовленном великолепном катафалке, покрытом пурпуром, скромно одетый, как он ходил при жизни, но со знаками рыцарства и власти. В сложенных руках он держал золотой крест, а спокойное лицо, казалось, благословенно улыбалось смерти. Расписной княжеский щит со львами и орлами стоял, опёртый на катафалк, а над ним у изголовья лежала шапка с короной, скипетр и меч, несколько раз обёрнутый поясом.

Тут у изножия катафалка стояли на коленях три женщины в чёрных траурных платьях и белых вуалях.

Впереди княгиня Кинга обращала на себя удивлённые глаза всех. В её безоблачном, благословенном лице, почти весёлом какой-то неземной радостью, было видно, что Бог исполнил самые горячие её просьбы. На глазах не было и следа слёз, уста улыбались небесам. Она, как некогда Ядвига Силезская, упрекала плачущих в их слёзах, открыто радовалась, с нетерпением ждала часа, когда, положив во гроб останки мужа, сможет немедленно исполнить свою клятву и запереться в монастыре, по которому тосковала всю жизнь. Эту радость, такую необычную возле гроба, выработанную силой духа, которая делала её совсем чужой для света и его чувств, эту радость люди видели и, не понимая её, тревожились. В святой женщине не было ничего человеческого.

Набожная, милосердная, имела она ту сильную веру, которая только в смерти видит вечную жизнь, отворяющиеся небеса, поющих ангелов, приветствующего Жениха!

Не была она ни первой, ни единственной из женщин этого века, благословенных при жизни и умерших для света; тогдашние дворы ими изобиловали.

Ядвига Силезская, королева Саломея, Кинга и стоящая рядом с ней на коленях сестра, вдова Болеслава Калишского, Иоланта – все жили на свете для покаяния, вздыхая по монастырю.

Место рядом с ней занимала жещина сурового облика, с лицом, изрытым морщинками, но чертами напоминающая Кингу; это была вдова другого Болеслава, прибывшая, чтобы разделить жребий своей родственницы. Но та на свете оставила дочек; хоть часть её жизни была проведена у домашнего очага, она знала радости материнства и заботы, когда Кинга, со дня своей свадьбы став монашкой, мужа для себя сделала монахом.