Кинга и Иоланта, телом там ещё присутствующие, душами уже были где-то в другом месте. На обеих могильное выражение этой минуты, её траур были не заметны, грусти людей не понимали, жалели тех, кто плакал. В их глазах слёзы были грехом и слабостью.

Рядом с ними стояла на коленях жена Лешека, Грифина, с мужественным, энергичным лицом, измученным уже иной борьбой и желанием материнства, с гордостью будущей государыни, – казалась существом совсем другого мира.

Смотрела на то, что её окружало, мыслями уже стремясь в завтрашний день, беспокоясь о нём, витая в каких-то гордых грёзах.

За этими женщинами и их двором, в уголке и сумраке видна была красивая, бледная, с чёрными глазами, обведёнными коричневой тенью, цистерцианка ордена Св. Франциска, в грубой рясе и белом пояске. Была это кающаяся Бета.

Когда епископ вошёл и остановился на пороге, ни одна из молящихся, кроме Грифины, не повернулась к нему. Он и она обменялись чуть ли не грозными взглядами; княгиня встала на колени и опустила глаза.

Именно в ту минуту, когда мечтала о будущем, перед ней появился тот человек, который, хоть на первый взгляд примирился, был всегда опасен. В его губах, искривлённых принуждением, плохо скрывалась какая-то злобная усмешка.

Для него открывалось новое поле, новые перспективы.

С места, на котором остановился, епископ смерил взглядом умершего пана. Он избежал его мести через свою смерть, но очистил ему дорогу. На этом ложе он победно растянулся – Павел это чувствовал. Умер не как он хотел, в изгнании, но открыто, с властью и её атрибутами, но в своей столице, в замке прадедов, окружённый великолепным двором – паном над страной, из которой епископ его выгнать не смог.

Этого он не простил умершему. Павел из Пжеманкова был побеждён этой смертью. Он работал напрасно, она свидетельствовала о его бессилии. Бог вырвал у него эту жертву.

На лице епископа все впечатления и мысли этой минуты слились в одно выражение непомерной гордыни, почти презрения. Гнев иначе там проявиться не мог.

Духовенство, выступившее приветствовать пастыря, он принял, едва на него взглянув, и пошёл медленно с молитвой к катафалку. Его глаза, следящие за всем, упали на Бету, – и загорелись злобой.

И эта его победила, и от этой он не мог избавиться, и забыть. Он нахмурился ещё сильней, гнев, закрытый в его груди, вырос и вздымал её.

Однако он мог утешиться. Из двух врагов, которых не мог преодолеть, остался у него только один – Лешек.

Рыцарь он был храбрый, но забывчивый. Павел подумал, что тот, может, как безумный зверь на охоте, сам попадёт на расставленное оружие.