Меня охватывает беспокойство, сны неприятные, и прогнать их не могу.

– Сны глупые, – сказал Павел. – Можешь ли ты допустить, чтобы они второй раз на интердикт и проклятие подвергли себя?

– Гм? – подёргивая плечами, поднимая голову и возвышая голос, сказал Качор. – Пусть меня простит ваша милость, но вы забываете обо всём… Ведь архиепископ Гнезнеский умер, другого до сих пор ещё нет, хотя поговаривают, что Свинку хотят туда посадить. А кто же объявит нам интердикт?

Этим замечанием епископ, казалось, был немного поражён.

Встал и задумался.

– Ты действительно имеешь разум, – сказал он, – только им слишком сверлишь.

– Имею ли я его, о том не знаю, – ответил слуга, – но определённо то, что ваша милость осторожным быть не можете.

– Если бы они хотели испробовать на мне зубы, время для этого у них было, – произнёс Павел. – Они хорошо знают, что посягательство на власть епископа плашмя никогда не проходит.

Одетый епископ прошёлся раз и другой по комнате, задумался и спросил Качора, который ещё что-то устанавливал:

– У нас много вооржённых людей?

– Было их у нас, наверное, полтораста, может, и больше.

Я не умею считать, потому что это не моё дело, а пана Заклики. Половина из тех, расставленная по деревням, отдыхает, остальных много рассеялось, если срочно сосчитать, всего двадцать, может, собралось бы.

Качор вышел, не получив ответа, а епископ будто забыл об этом разговоре, с очень весёлым лицом вошёл в комнату, где его уже ждали с утренним обедом, который ели почти сразу, встав с кровати.

Сотрапезников было достаточно, но, поглядев на них, хозяин не много мог от них ожидать, были смелыми для миски, скорые для разговора, они выглядели не особенно рыцарски.

Разговор сразу начался о том молодом медведе, которого охотники взяли живьём, и после полудня хотели его затравливать псами, за огорождениями. Эту забаву Павел очень любил, если не было охоты.

День делался жарким. Ехать из дома в лес никому не хотелось, ждали дня.

Епископ, в соответствии с привычками, поев и выпив, садился дремать какое-то время, иногда ложился на минуту.

Только он сомкнул глаза и собирался к этому послеобеденному отдыху, а толпа расходилась, ища тени и холода, челядь же подбирала остатки за господами, когда сразу затряслась, загрохотала громко земля.

Ксендз Павел сразу вскочил на ноги и выглянул.

Дом окружали вооружённые люди, а в сенях Качор, крича, уже с кем-то сражался.