Когда наступило время уезжать, король, королева, кардинал, все мы были в самом лучшем расположении духа, радуясь, что подписали мирное соглашение, и обещали себе от него прекрасное будущее.

Я, который так давно имею честь и счастье оставаться при особе короля, должен признаться, что давно таким весёлым, таким радостным, таким оживлённым его не видел. Я упрекал себя в том, что удивительным внутренним расположением чувствовал грусть и беспокойство, как если бы именно в эти минуты предвкушал какое-то разочарование и новую катастрофу.

По просьбе королевы декан Ласоцкий, из нашего двора, который при составлении мирного договора был правой рукой кардинала, остался в Яврине. Все в хорошем настроении возвращались в Буду, кроме меня, который ехал назад более грустным, чем когда ехали в Яврин. Это происходило 14 декабря.

Пути Господни неисповедимы… Когда Цезарини радовался своей победе, а мы – окончанию войны, сначала мы столкнулись с тем, что, оставшиеся в Буде паны, услышав о выгодных условиях мира, сразу подняли голос против него. О том, чтобы наделить дочек Елизаветы приданым за счёт государства и оторвать хотя бы пядь земли от него, они и слышать не хотели.

Кардинал позволил им кричать и горлопанить, как обычно, ждал, что буря с громом пройдёт и умы успокоятся. Он льстил себе, что сможет их склонить. У него не было привычки в собрании, состоящим из множества голов, пытаться идти одному против всех, но, беря противников по одиночке, принуждать сменить мнение, и только тогда выступал, когда обратил большинство. И тут, несомненно, так бы обошёлся с другими, если бы Бог распорядился иначе.