Кардинал Цезарини высоко ценил его учёность, латынь, удивлялся способности к языкам, потому что из путешествия в Италию Грегор привёз знакомство с итальянской речью, но, не найдя в нём такого послушного инструмента, какой был ему необходим, вовсе его ни в чём не использовал.

В мнениях они также часто разнились. У кардинала Цезарини была только одна цель перед глазами, дорог, чтобы дойти до неё, он не выбирал, для неё многим готов был пожертвовать, а что именно Грегор ему считал за зло, то же считал за зло себе и молодому пану.

Поэтому с Грегором он развлекался приятной беседой, но в важных делах закрывался с Ласоцким и совещался, посылал его, им прислуживался.

Он также был неординарным человеком и не случайно любимцем епископа Збышка, который оставил его тут на своём месте. Эрудированный, сообразительный, в работе неутомимый, воздержанной жизни, железного здоровья, всегда одинаково готовый сесть на коня и за перо, и от обоих получить пользу, как надлежало, декан был любимцем кардинала, который не колебался обещать ему самое прекрасное будущее.

Поэт и певец, Грегор из Санока совсем не подходил для дел, требующих хитрости, громко утверждая, что простую дорогу всегда считал самой короткой и лучшей.

Поэтому им немного пренебрегали, а он равнодушно и слегка иронично поглядывал на суетливых людей.

После долгой беготни возле императора Фридриха, этого господина «с маленьким сердцем», который собственные интересы всегда ставил перед другими, неутомимому кардиналу удалось заключить уже не мир, а двухлетнее перемирие, и то на невыгодных условиях.

Это была скорей видимая, чем реальная гарантия от гражданской войны, потому что наёмные чехи с Гискрой оставались в тылу. Но нетерпение было так велико, так раздражено ожиданием, что ни король, ни Гуниады не колебались сразу же, несмотря на позднюю пору и наступающую осень, в ноябре выступить в поле.

Всё было готово, так что, когда кардинал вернулся, в Буде закипело… и потянулись полки. Владислав был несказанно счастлив.

В тот вечер, когда пришла новость, он поздоровался с Грегором, как обычно, вызванным для вечерних молитв, криком:

– Наконец идём! Идём!

Глаза его пылали, он весь дрожал.

– Вы так холодны, – добавил он с упрёком, – как будто вам моя слава не дорога.

Магистр воздел руки.

– Мой король, – воскликнул он, – ты так обо мне думаешь?

– Простите, мой дорогой, – сказал Владислав, – у тебя нет этого воинственного духа… я чувствую, что призван сражаться. Всё так складывается, чтобы я верил в руку Проведения и его предопределение. Оно мне приказывает и толкает.