— Ну и вояки! Видать, в трубы задудели, благим матом закричали — отпугнули партизан! — с усмешкой пощунял Илья и поправил на груди шмайссер.

— Не скалься, чумовой! — оборвал Тихон Маркяныч. — Не шутейно, а взаправди убить вознамерились! Кабы не взяли мы круговую оборону, всех бы исказнили. И минами нас били, и оружием секли!

Шоссе поднималось в горы. С двух сторон придвинулись лесистые склоны в разноцветном осеннем убранстве. Ярусами вставали уже утратившие яркость лиственницы. Впереди треугольником синело небо в редких барашках. Казаки на тачанке загалдели. Вскоре ездовой, обернувшись, зычно выкрикнул:

— Господин урядник! Стомились, едучи. Дозвольте спеть?

— А есть кому? — с напускной строгостью узнал Илья.

— Так точно! Лошадей не перепужаем...

Величественно громоздились вдали Альпы. Их оснеженные вершины, грани скал, чёрные тени лощин, глубина ущелий — завораживали, будили в сердцах волнение: сколь мал и недолговечен человек, раб Божий...

ясно, с мягкой грустью запел чистейший тенор, разливаясь над пустынной дорогой, — и всем, кто слышал этот голос, безоговорочно стало понятно, насколько он красив и неудержим. И в едином порыве служивые подхватили:

Тихон Маркяныч, прикорнувший было на тулупе, отпихнул ногой корзину и привстал, высматривая златоуста. Но его закрывали щит пулемёта и головы казаков, и до самого Торченто старик терялся в догадке: кто же так щемяще брал за душу своим пением, кто в глухом ущелье до слёз напомнил о родине, святом, кровном его крае? А когда доехали до окраины городской, где стояла сотня, выяснилось: пел невысокий губатый казачок с весёлым роем конопушек на простодушном лице.

Урядник, наказав ждать, исчез. Напоили гнедую, пополудновали. От нечего делать покостерили Доманова за его приказ о чинопроизводстве, всех станичных атаманов уравнявший в одном под офицерском звании — подхорунжего. Теперь любой юнец с погонами офицера мог приказывать почтенному атаману. Понизил Доманов в званиях всех, кто не имел военного образования. Был, например, Илья боевым офицером, хорунжим, стал — урядником.

— Безобразие творится, — качал головой Звонарёв. — Зажимает нас походный атаман. Заводит свою «советскую» власть! Чтоб только ему поклонялись, как Сталину...

— Иде ж урядник? — сердито бубнил Тихон Маркяныч. — Насулил! С нами обещался поехать. И загинул! Стемнеет — куцы ж мы зараз?

— У него краля завелась. Итальяночка. Перемаемся как-нибудь. Заночуем. А с утречка и рванём! На плантации виноградные заступим. Нехай кобыла отдыхает, по камням подковы стесала.

Илья, беспокойно озираясь, пришёл с юрким тонкоусым итальянцем. И объяснил наконец, в какой помощи нуждался: отбракованного коня нужно было перегнать на другой край Торченто, к фабрике колбасной. Урядника многие в городке знали, и могли возникнуть неприятности, если дойдёт до командира сотни. А чужими казаками вряд ли кто заинтересуется...