Тяжёлые больничные запахи сгустились в темноватом коридоре, уставленном носилками и кроватями. Возле раненых хлопотали медсестры. Из палаты вдруг выпулил толстенький доктор с бородкой и стал распекать одну из медсестёр, глазастую молодицу, шедшую за ним по-утиному, вперевалочку. Полину Васильевну, замершую у входа, начинало тошнить от паркой лекарственной духоты (металлические ящички со шприцами стерилизовали в крайней комнате на примусах). Она, как и большинство хуторянок, в больницах ощущала себя скованной, будто бы приниженной. На счастье, появилась Светка. Заметно повзрослевшая, раздавшаяся в бёдрах, но беспечная даже в этом аду, она повела Полину Васильевну за собой, расспрашивая о родителях.

В тесной комнатёшке — три кровати. У двери покоилась неопрятная баба в пижаме, заколотой на груди булавкой, а у окна Полина Васильевна увидела на матраце запеленутого спящего ребёнка. Через проход, на другой кровати, сидела, по всему, его мать, сцеживая молоко в железную банку из-под тушёнки. Ладная чернобровая казачка, убрав под кофточку грудь и отставив посудину, подняла увлажнённые глаза.

— Вот! Родичку привела, — выпалила Светка и, крутнувшись, исчезла.

Полина Васильевна сосредоточила взгляд, определяя, кто перед ней, и твёрдо поняла, что эта красавица ей незнакома.

Но Марьяна была настроена по-иному. Улыбаясь, испытующе глядя на посетительницу в рябеньком поплиновом платье и косынке, статную, с прядями седины, спросила:

— Придали вам забот! Светлана взбаламутила?

— Она.

— Надо было бы списаться... Присаживайтесь, — шёпотом пригласила Марьяна, отодвигаясь на край кровати и взглядывая на своего кроху. Пришедшая прикорнула рядом, поинтересовалась:

— Хватает молока? Вижу — казак.

— С избытком! Сцеживаю.

— И правильно! Не давай застаиваться в грудях... По какой же мы линии сходимся? — так же тихо уточнила Полина Васильевна, отметив беглым взором, что малыш несомненно шагановской породы.

— Света рассказала, что с её родителями по соседству живут Шагановы. Дед Тихон. А муж... Мы потеряли друг друга. У мужа именно такое отчество. — Марьяна вытащила из пакета, хранимого на подоконнике, фотографию и подала гостье.

Рука Полины Васильевны запрыгала, едва она взглянула на лицо казачьего офицера.

— Павлик! Наш! Ах ты господи... — И, не давая свойственнице опомниться, обняла, поцеловала в шелковистую взлохмаченную прядь...

Весь остатний день и ночь они прошептались с короткими перерывами, когда Марьяна кормила или на перевязку вызывала её медсестра, когда выходила Полина Васильевна стирать во двор пелёнки. Поведанное Марьяной казалось невероятным! Как смогла она уцелеть с младенцем на руках, дважды переходя линию фронта? Какой смелостью нужно обладать, чтобы решиться на дорогу по чужим странам, надеясь в Казачьем Стане разыскать мужа! Сам Господь, не иначе, помогал ей! И только напоследок, добравшись до казачьей заставы, она попала под обстрел партизан и была ранена в голень. Однако в завязавшемся бою, уже спасённая казаками (упрятав ребёнка в окоп и наспех перебинтовав ногу), Марьяна взяла в руки карабин, поддержала малочисленный отряд. Кормящую мамашу, подивившую донцов храбростью, отвезли в госпиталь. По Толмеццо разнеслась молва. И сама Мария Ивановна Доманова, жена походного атамана, наведалась к пострадавшей, уладила проблемы, связанные с лечением и уходом за малышом. Марьяна держалась мужественно. Отзывались санитарки, навещали жёны офицеров. Но из штаба так ничего и не сообщали о судьбе мужа, и это начинало её тревожить. Вот однажды и разговорилась со Светкой... Павел, оказывается, не только разыскал родных, но даже как-то гостил у них в Алессо, а в данный момент обретался в каких-то семи верстах...