Фюрера спасать некому!

Прервана связь почти со всеми армейскими группами. Штаб лишь приблизительно контролирует обстановку, не в силах повлиять на неё и внести какие-то коррективы.

Глухая ночь. Мы с офицерами выпили вина, хорошенько набрались, спасаясь от постоянной депрессии. Я в кабинете один, укрылся ото всех, сославшись на срочное задание.

Война проиграна. Проиграна! Сознавать это страшно. Жизнь зашла в неодолимый тупик. Главного в ней не случилось. Смысл своего существования усматривал я в служении Германии, её народу, в любви к жене и сыну. В этот час у меня нет ни семьи, ни страны, которой можно гордиться, ничего святого, кроме престарелой матушки, оставшейся на оккупированной американцами территории. Она не менее несчастлива, чем я. Но вся ответственность за её судьбу и моих соотечественников лежит на нас, не сумевших победить!

Что же делать? Признать свою несостоятельность. И с чувством достоинства поставить последнюю точку. Только жалкий трус, подобный Паулюсу, будет дожидаться, когда покорители его Родины пленят с поднятыми вверх руками или, глумясь, как зверей, поведут по улицам!

Я служил фюреру. Совесть моя чиста. Ради него миллионы арийцев были готовы пойти на любое преступление и геройство. Сотворить великую Германию — разве может быть цель выше и значительней? Мы создали общество, спаянное одними планами и намерениями, одними желаниями и мечтами! Но в упоении борьбы и побед, мне думается, преступили некую черту, применяя слишком усердно крайние меры: угнетение, истребление наций, бесчисленные поборы. Там, где можно было обойтись подачкой или угрозой, молодчики Гиммлера бесчинствовали, вызывая вражду к нам у иноземцев. Но вермахт был могуществен и непобедим! Мы докатились до Москвы и до Кавказа. Добровольцы, сдавшиеся красноармейцы, встречали нас ликованием. Уже тогда, в 41-м и 42-м годах, их следовало активно и безжалостно использовать против врагов! Повернуть Красную армию против Сталина! Впрочем, я опять увлёкся... Предатель всегда остаётся предателем!

В моих жилах кровь рыцарей, я не поддамся малодушию. И совершено ясно осознаю, что жить мне больше незачем.

Многое, многое пробегает перед мысленным взором. Но как-то легковесно, отрешённо... В детстве мне представлялось человеческое счастье огромным оранжевым шаром, похожим на утреннее солнце. В последний год, когда сражения становились всё кровопролитней, мне почему-то стал сниться восходящий над землёй тёмно-багровый тяжёлый куб. И жуткая догадка и пугала, и полнила гордостью: это мы с фюрером по своей воле смогли изменить солнце! Мы равны олимпийским богам! Но просыпался я с ощущением смерти и дьявольского холода в душе.