— Чо дуешься? — рявкнул Тихон Маркяныч, тряхнув бородой. — Сказился? Аггел чёртов!

— Кричит, что кончилась война, — догадалась Марьяна и кивнула на уличный косогор. — Победу празднуют.

— Покеда отзвонятся, мы, должно, к австриякам дотянем, — насупился Тихон Маркяныч. — И до чего ж итальяшки гулебщики! Мы, казаки, досужие. А они нас превзошли! Баклушники и балабоны. А нервенные — спасу нет. И вояки никудышние. — Но тут старик осёкся, вспомнив, как с Василём угодил в плен.

Никто его не слушал. Марьяна, повернувшись, кормила малыша, а Полина Васильевна задумчиво смотрела вперёд. Гомон и какое-то непонятное волнение в колонне волной докатились снизу. Тесня казаков на обочину, с рёвом проехали трёхосные грузовые «мерседесы», переполненные эсэсовцами. Между ними колесили офицерские автомобили. Удирающих немцев проводили бранью! А когда по живой цепи донеслось, что Кессельринг капитулировал, окончательно прояснилась ситуация: и на Балканах, и в Италии вермахт сложил оружие.

За целый день, продвигаясь черепашьим шагом, добрались Шагановы лишь до предгорного селения Тунау, откуда дорога круто уходила ввысь, петляя по скалистому склону, и пропадала в подоблачье, на Плекенском перевале. Заночевали. Поутру вновь пробежала по устам пугающая новость: позади, у Оваро, партизаны напали на арьергард. Казакам на выручку подоспели юнкера и отогнали бандитов. Но среди становцев есть убитые. Как ни был Тихон Маркяныч сдержан и суров, а тут разволновался:

— Надоть разузнать! Какой бой был и скольки полегло. Никак наш Паня отражал, — твердил он, когда наконец поздним утром потащились в гору. Поддавшись разымчивому бабьему переполоху, расспрашивал у встречных о стычке с партизанами, а бросить подводу не мог. Поминутно досаждали его просьбами подвезти, посадить на подводу хотя бы детишек. А кобыла, похудевшая, взмыленная, и без того еле перебирала ногами. И старик отмахивался, отказывал с тяжёлым сердцем.

Весь день хмарилось. На исходе его, уже на высокогорье, вдруг задуло по-зимнему, обожгло холодом. И ливанул, безжалостно захлестал по колонне дождь! Ход беженцев замедлился. И наконец повозка кубанцев впереди замерла. Прождав полчаса, Тихон Маркяныч, в тяжёлой армейской плащ-накидке, слез со своего облучка, оглянулся на баб, сбившихся с дитём под будкой, и заковылял наверх по гравийке. Расспросы ничего не дали. Скоро ли начнётся движение, никто не ведал. Между тем смеркалось. И, как назло, подвода Шагановых прижалась к отвесной скале на самом повороте. Метрах в пяти за каменистой гранью зияла бездна. На самом дне её, далеко внизу, краснели черепицей крохотные домики селений, ниточкой вилась река. Столбы света, просачиваясь сквозь облачную муть, кроваво озаряли пустующую долину. А западнее вставали горы, вершины которых как будто приблизились.