— Бают, грамотный и за нашего брата. Сам Сталин его было хвалил. У него две дивизии, да ещё мы пристанем, армия!

— Ты, Стефан, хочь и наклепал ребятишек, а умом ишо сам дите! Я не про армию, а про беженцев. Мы с тобой кому нужны?

Штабные никак уже в Австрии. Побросали люд казачий, свои шкуры спасают. А у нас — грудничок. На холоду зараз!

За густым туманом незаметно вставала зорька, — посветлело. Тихон Маркяныч продрог, из торбы кормя гнедую кукурузной сечкой, и снова забрался в подводу, прикорнул у борта. Ветер принёс изморось. Сквозь дрёму старик стал различать частые, как будто вскипающие шорохи.

Плач внучонка раздался над самым ухом, вмиг разбудил. Превозмогая слабость, Тихон Маркяныч приподнялся на локте, спросил:

— Никак голодует? А то при такой мороке ишо молоко пропадёт! И ты гляди, как на беду — морозяка. Ажник снегом припахивает!

— Молока много. Пелёнки все грязные, — раздражённым голосом отозвалась Марьяна, баюкая сынишку. — Все тряпки нахолонули. Нечем перепеленать!

Старик, кряхтя, поднялся. Распахнул телогрейку. Озяблыми руками не сразу снял бишкет. Решительно скомандовал:

— Раскутывай мальца! В рубашку завернёшь. Она стираная и тёплая. Живочко!

И, снова надев бишкет на голое тело, наблюдая, как Марьяна ловко пеленает в его рубаху внука, оживлённо наставлял:

— Нам, старцам, сносу нет. А дитя застудишь — хворь подметит. Нехай казачок греется! Он ишо и не человек, а семечка. Ему без теплушка неможно!

Мелкая крупка сменилась снегом. Он лепил весь день по дороге на гребень Плекенского перевала. Гололедица ещё сильней затруднила продвижение колонны. На глазах у Шагановых соскользнул в пропасть, сорвался полохливый конь, губя вместе с собой и всадника, черноволосого казака. А вблизи горной деревушки Пиана д’Арта сторожила новая беда. Свидились с идущими навстречу отрядами партизан. Пожалуй, это были югославы. В чёрных широкополых шляпах и тёплых куртках цвета хаки (вероятно, английских), с автоматами и гранатами на поясе, вчерашние враги шагали мимо, бросая на казаков откровенно ненавидящие взгляды. Всю колонну сковало напряжение! Достаточно было кому-то выстрелить, и неминуемая гибель наверняка бы настигла сотни обессилевших путников.

Метель городила вдоль бездны сугробы. Стегала по лицам. Всё чаще попадались на обочине брошенные чемоданы, сёдла, ставший лишним домашний скарб. И настойчивей, жалостней просились на подводу! Но Тихон Маркяныч будто окаменел и однажды, когда Полина Васильевна всё-таки приютила у себя на коленях девчушку лет шести, с горечью признался: