Поняв, что, скорей всего, ночевать придётся на этом гиблом месте, Тихон Маркяныч на краю пропасти приглядел булыжники, подложил их под колёса. За ним следил плечистый кубанец, понуро сидевший на подводе впереди, везущий свою многодетную семью. Сдвинув на затылок вымокшую папаху, он восхищённо-сердито крикнул:

— Как ты, дед, не боишься?! По самому краю ходил... От же гяур! Пропасть бездонная. А ему хоть бы хны. А я эти горы век бы не знал! Не выношу высоты. Два года воевал. На передовой, под артобстрелом так погано не было, как тут... Не примает душа гор! Воды не боюсь. Кубань в летнее половодье переплывал!

— Значится, у тобе глист, — с уверенностью заключил Тихон Маркяныч и прибавил: — Кто страшится высоты, у того в нутре особый червь. Так ишо дед мой учил! Вытравляют энтого нутряка водкой с солью, покеда не просмелеешь. А по мне хочь на дерево было залезть, хочь пропасть энта тёмная — одинаково.

— Ну ты и сказанул, — проворчал кубанец, пересиливая жалобный плач малыша за спиной. — Потому неприятно мне, что к степу привык. Всю жисть на воле! Мы из Расшеватской. То ли краса — полюшко, луг, цветы скрозь, лазорики. А тут? Лед да скалы, снега вечные. Да ещё льёт как из ведра... — Он резко обернулся. — Какого рожна? Цыть!

В досаде спрыгнул на шоссе, тоже подпёр колёса каменюками, подошёл, не вытирая мокрого лица, к старику. Помог ему придержать оглоблю, пока тот выпростал мундштук изо рта лошади, спина которой точно поседела от мыла. Дождь унялся. Непроглядный туман заволок ущелье. Стефан, как назвался кубанец, нудился в промокшей насквозь шинели, заглядывал под парусиновую будку своей подводы, переругивался с женой. Пока Шагановы ужинали, экономно расходуя в пути съестные припасы, он похаживал в сторонке. А затем смущённо подвернул:

— Если можете, позычьте что из еды... Трое малых ребят. И жинка на сносях. И ни кола ни двора... Детишки скигнут, исть просят. Аж прозрачные с голоду...

Полина Васильевна не раздумывая подала ему две банки тушёнки и длинную пачку немецких галет, предупредила:

— Бери! Но больше...

— Что вы, тётенька! Я же понимаю, что отрываете. Спасибочки! Спаси вас Господь!

Ночью он курил табачок Тихона Маркяныча, жалобился:

— Сманули нас атаманы, за немцами потащили. Дескать, скоро возвернётесь. Вот и загубил жисть и свою, и жинки, и мальчат. Куда едем, зачем? Вот чем казачество обернулось! А в станице — хата под жестью. Сад богатющий, нестарый. На чернозёме картошка с мой кулак родила! А кто я есть на чужбине?

— Такая у нас, односум, доля. Её не загадаешь. То при атамане, то шея в аркане. Ты открой, почему кубанцы под Власовым служить удумали?