— Почему же не стреляли?

— У меня никакого определённого плана тогда выработано не было, — ответил Богров. — План появился позже, здесь, в Киеве.

Дмитрий Богров подписал протокол: “Настоящее показание написано мною собственноручно”. Ниже он приписал: “Предъявленный мне револьвер принадлежит мне (система Браунинг № 239 630), он был заряжен восьмью патронами, из коих один был в дуле, а семь в обойме. Д. Богров ”.

Протокол подписали присутствовавшие при допросе прокурор судебной палаты Царюк и прокурор суда Брандорф.

Слова о причинах, побудивших Богрова стрелять в Столыпина, записанные в протокол, читаются на удивление странно — они шаблонны, бесхитростны и больше напоминают трафарет, который Богрову подсказали охранники во время допроса. Слишком заурядны они для текста, который составил бы сам Богров, и совершенно в него не вписываются.

2 сентября 1911 года Богрова в камере “Косого капонира” допрашивал следователь по особо важным делам В. И. Фененко.

Богров утверждал:

“Я не признаю себя виновным в том, что состоял участником преступного сообщества, именующего себя группой анархистов и имеющей целью своей деятельности насильственное ниспровержение установленного основными законами образа правления, но признаю себя виновным в том, что, задумав заранее лишить жизни председателя Совета министров Столыпина, произвёл в него 1-го сентября сего года два выстрела из револьвера Браунинга и причинил ему опасные для жизни поранения, каковое преступление, однако, совершено мною без предварительного уговора с другими лицами и не в качестве участника какой-либо революционной организации”.

В новом протоколе — повторение всего того, что он уже показал, и подробности из личной жизни. Он более пространно, чем прежде, рассказывает о своей службе в охранном отделении. Есть там весьма интересный абзац, который не мешает привести:

“На вопрос, почему у меня после службы в Киевском охранном отделении явилось вновь стремление служить революционным целям, я отвечать не желаю”.

Это показание Богров подписал, а вот другой протокол, составленный Чаплинским, Брандорфом и Фененко с его слов, что ему предъявили, подписывать отказался. Объяснил и причину:

— Узнав о моём заявлении, правительство будет удерживать евреев от террористических актов, устрашая организацией погромов. Нет, я с вами не согласен.

В неподписанном протоколе говорилось: давая показания, Богров между прочим упомянул, что у него возникла мысль совершить покушение на жизнь государя. Но мысль эта была отброшена из боязни вызвать еврейский погром. Как еврей, он не считал себя вправе совершать такое деяние, которое вообще могло бы навлечь на евреев роковые последствия и вызвать стеснение их прав.