Не верую те. Подозрителен ты, Авраамка, — хмурилась, пожимая плечами, Роксана. — Откуда сведал, что в Тмутаракань я еду?

А куда ещё? Не в Шарукань же. Да ладно. Пустой, верно, разговор наш. Не внемлешь словам моим... После поймёшь...

— Что пойму? Ну-ка, договаривай! — Перед глазами Авраамки снова сверкнуло в свете костра копьё. — Ну, молви.

Что не годится так, поганых наводить. Что впустую ты силы тратишь. Смириться надо с тем, что есть! И потом: ну, отомстишь ты, а дальше, дальше как? В монахини, что ли, идти, грехи замаливать?! Ведь ты красива, ты умна, ты молода! Ты же свою душу губишь, неразумная!

Такая страсть прозвучала в словах Авраамки, что Роксана невольно вздрогнула.

Она отложила копьё, подошла к нему вплотную, всмотрелась в чёрные, горящие болью и нежностью глаза, сказала, положив руку ему на плечо:

— По-иному не могу я. Еже друг ты мне, уразумеешь. Еже ворог, тож ведать должон. Не могу. Крест свой в том вижу!

...В жаркой летней Тмутаракани встретил вдову брата мрачный Олег. Он уже знал о гибели Глеба от купцов, привезших на базар шкуры пушного зверя и воск.

Сидя на гульбище, над высоким берегом моря, он задумчиво взирал в синюю даль.

Роксана сидела напротив, рассказывала, что и как, упомянула Авраамку. .

— Ясно дело, подосланный твой гречин! — рявкнул Олег, багровея от гнева. — Где он?! Нынче же в поруб брошу!

— Не надоть, брат! Кто он таков, покуда не ведаю. А не разобравши, лихо творить не хощу, — решительно возразила ему Роксана.

В чёрном платье, в повое на голове, она походила на монахиню, и взгляд был сейчас скорбный, спокойный. Чувствовала вдовая княгиня: в чём-то прав Авраамка, что-то не так она делает.

— Мы со братьями тако промыслили, — разглаживая широкие усы, сказал Олег. — Нынче едем с Борисом на Дон, в станы половецкие. Испросим подмоги у поганых. Уж они, думаю, не откажут. Пограбить-то кажному охота. Сёла испустошат, людишек Всеволодовых в полон угонят. Ну и пущай! Нам то и нать. Пущай богатеют, не за наш же счёт. Полон грекам да иудеям продадут, ткани разноличные, злато собе возьмут, скотину уведут — то их заботы. Нам же главное — Чернигов у стрыя отобрать. Тако мыслим. А гречина твово — за им Роман приглядит, его из Тмутаракани не след покуда выпускать. Но еже ничё худого за им не приметим, возьмёт его Роман на службу к себе. Чай, грамотный люд завсегда надобен. Вот на том и порешим.

Роксана задумчиво кивала. Она глянула в лазурную даль, туда, где проступал в дымке крымский берег, и вдруг заплакала, вспомнив Глеба. Тут он сидел когда-то, на этом гульбище, её любый, милый, единственный! Он строил планы, мечтал, надеялся — и вот, ничего нет, всё рухнуло, пошло прахом! О. Боже, как же безжалостен созданный тобой грешный земной мир!