Тревога, неизведанность, предчувствие беды словно разливались в воздухе над пристанью. Жалобно причитали жёнки, истово крестились мужики; клоня гордые головы, шептались убелённые сединой градские старцы[313].

Гридни бережно положили покрытое паполомой тело Изяслава на запряжённый соловыми[314] угорскими иноходцами возок и медленно, осторожно повезли вверх по Боричеву увозу.

Жители стольного, скорбно тупясь, стояли по обе стороны дороги.

Всеволод, Святополк, Ярополк и Владимир пешие шли за гробом, за ними следовали бояре, дружинники, знатные купцы.

На колокольне церкви Богородицы Десятинной гулко ударил колокол. В церкви на хорах стояли в чёрных траурных одеждах княгини и боярыни. Гертруда, обливаясь слезами, рыдала на груди у Гиды. Рядом Лута обнимала и успокаивала бьющуюся в истерике Евдокию. Холёная красавица Ирина стояла спокойная и бледная. Набожная Анна суматошно крестилась и отбивала поклоны перед канунником с распятием.

По настоянию Гертруды гроб с телом покойного поставили рядом с мраморными раками князя Владимира — Крестителя Руси, и его жены Анны. Курился голубоватый фимиам, епископ читал заупокойную молитву, дьяконы ходил и с кадилами. Народ толпился внизу, под сводами храма; сверху, с хоров были хорошо видны лица молящихся, полные скорби, сострадания, участия.

Всеволод зажмурился: «Господи, скорей бы это кончилось!»

Перед глазами его алой змейкой вилась струйка крови — та самая, на склоне кургана. Крови, которую пролил он!

Князь пытался отвлечь себя, думать о другом, глянул на стоящих на хорах напротив княгинь, увидел плачущую Гертруду, бледную Гиду, Анну, Луту, боярынь. Но алая струйка не исчезала, она ползла перед ним, извивалась, ширилась, Всеволоду даже почудилось, будто он слышит тихое журчание. Колени его как бы сами собой подкосились, он не выдержал, упал и зашептал:

— Прости, Господи!

Святополк, сжимая дёргающиеся уста, держался до конца обряда похорон, не пролив ни слезинки, и только когда уже шли они через долгий крытый переход с колоннами во дворец Владимира, разрыдался, прильнув к холодной каменной стене.

Яровит, шедший следом, обнял его за плечи и прошептал, успокаивая:

— Ничего, княже, ничего.

И Святополк сразу приободрился, улыбнулся слабо сквозь слёзы, как маленький мальчик, скорбь и боль которого неглубоки и ограничиваются короткими, минутными порывами.

— За правое дело отец твой голову положил, князь, — говорил Яровит. — А дядька твой Всеволод тебя не обидит. Вот поедем в Новгород, займёмся делами. Схлынет горе горькое, минует час скорбный. Ты успокойся.