— Не он один этому виной. Хотя ты прав. Не время горевать.

Князь Хольти тронул поводья и поскакал дальше.

...Позже, уже когда кончится битва, смоленские дружинники, растаскивая трупы людей и лошадей, найдут у подножия холма тело молодого Бориса. Его распознают только по золоченым княжеским доспехам, ибо лицо князя, надвое разрубленное секирой, было изуродовано до неузнаваемости. Целыми остались лишь плотно сжатые белые зубы, которые придавали лицу какой-то зловещий оскал. Бориса похоронят тут же, возле холма, на берегу реки, а Владимир, сняв шелом, долго будет стоять над свежей могилой и думать, что, наверное, всё могло быть иначе, окажись в трудный час рядом с Борисом такой же человек, каким был для него погибший на этом поле смерти воевода Иван. И ещё, что Борис был изгой, не было для него на Руси места, не имел он прав на княжение в большом богатом городе, а малым довольствоваться не хотел. И, наверное, надоела молодцу неприкаянная кочевая жизнь, надоело мотание по чужим домам, вот и бросился он очертя голову навстречу своей смерти. От него не осталось никого и ничего, кроме чугунного креста на вершине невысокого холма, на котором в следующую же весну зазеленеет свежая трава и синие васильки потянутся к ласковому солнцу.

Владимир обронит слезу, прочтёт молитву и, тяжко вздыхая, отойдёт в сторону. И никто и никогда не будет больше вспоминать о Борисе и оплакивать его гибель. Сверкнул он злым огоньком, полыхнул, и погас, ничего не добившись и ничего не свершив. Глупа, нелепа такая смерть, хотя и достойна.

Глава 111 БРАТОУБИЙСТВО

Глава 111

БРАТОУБИЙСТВО

— Отче, воевода Иван... пал, — пробормотал, горестно супясь, Владимир, когда они со Всеволодом отъехали от места жаркой схватки и укрылись за холмами. Комонные гридни с копьями окружили их плотным кольцом.

— Что?! Иван?! — В глазах Всеволода мелькнули боль, обида, горечь, но тотчас она отхлынули и сменились яростью. — Вот что, сын! Я этой смерти не прощу! Клянусь тебе, не прощу! Ни Олегу, ни... Прочим! На краю света найду!

Он хотел добавить «ни Изяславу», но вовремя спохватился и смолчал. Снова, в который раз прокрался к нему в душу злобный чужой голос: «Не вспугни, князь, свою удачу. Найди Изяслава, и тогда...»

Всеволод вздрогнул.

Он отослал сына к войску, отпустил гридней, а сам, сказав, что поедет следом, круто свернул в сторону леса.

Знал: Изяслав где-то здесь, рядом, прячется меж холмами со своими гриднями.

В груди бешено стучало сердце.

«Всеволод! Князь Хольти! Остановись! Что ты замыслил?! Это безумие! Ты погубишь свою душу! Уподобишься Окаянному Святополку, сгубившему братьев своих!» — обращался он сам к себе, но внутренний голос — холодный, невозмутимый — возражая: «Окаянный вершил дела свои корысти ради, за то и нет ему прощения. А вот князь Владимир, Креститель Руси, когда убить велел брата своего Ярополка — разве о себе он думал, о корысти, о власти?! Нет — о Руси, о державе. Вот и ты также, не ради себя — ради державы на грех идёшь. Да какой там грех, не грех это вовсе, по — необходимость! А за это Бог прощает. Тут главное, не как делать и что делать, а для чего!!! Пойми и успокойся, князь».