Отец улыбается, и его черные густые усы так знакомо топорщатся.

– Девочкам там не место, Верочка, ты же знаешь.

– Но я хочу послушать твои стихи. Анна Ахматова тоже там будет, а она женщина.

– Да, – говорит он, стараясь придать строгость лицу. – Именно женщина. А ты еще девочка. – Он кладет руку в перчатке ей на плечо. – Придет день, и ты напишешь свои собственные прекрасные строки. К тому времени в школах снова начнут преподавать настоящую литературу, а не социалистический реализм, который Сталин считает вершиной прогресса. Будь терпеливой. Помаши мне, когда я перейду улицу, а потом ступай домой.

Стоя под снегом, она смотрит вслед папе. Щеки обжигают поцелуи снежинок, которые тут же обращаются в капельки воды и забираются за воротник, будто чьи-то холодные пальцы.

Вскоре папина фигура превращается в смутное серое пятнышко, уплывающее в белую даль. Вере на мгновение чудится, что он остановился и помахал ей, но, возможно, ей померещилось. Зато ей хорошо видно, как на заснеженный город опускается вечер, как расплываются краски и очертания домов. Вера старается отпечатать эту картину в памяти, чтобы потом описать в дневнике.

– Помнишь, как я мечтала стать писательницей? – тихо спрашивает она.

Мать долго молчит, а потом еще тише отвечает:

– Я помню все.