Вера гладит ее по лицу:
Вера гладит ее по лицу:
– Я заварю тебе сладкий чай. Попьешь с ветчиной.
– Я заварю тебе сладкий чай. Попьешь с ветчиной.
Мама кивает и снова закрывает глаза.
Мама кивает и снова закрывает глаза.
Вера еще немного сидит рядом с ней, вслушиваясь в какофонию из тяжелого дыхания матери, смеха детей и голоса мужа. Почему-то она чувствует себя лишней. Она укрывает мамино обессиленное тело и встает.
Вера еще немного сидит рядом с ней, вслушиваясь в какофонию из тяжелого дыхания матери, смеха детей и голоса мужа. Почему-то она чувствует себя лишней. Она укрывает мамино обессиленное тело и встает.
– Он так гордится тобой, – сипло говорит мать.
– Он так гордится тобой, – сипло говорит мать.
– Саша?
– Саша?
– Твой папа.
– Твой папа.
У Веры стискивает горло. Она молча отходит от кровати, и Левин смех согревает ее больше, чем десяток стульев, пущенных на дрова. Она достает чугунную сковородку и поджаривает на капельке масла пару ломтиков ветчины, тонко режет лук и ссыпает его в сковороду.
У Веры стискивает горло. Она молча отходит от кровати, и Левин смех согревает ее больше, чем десяток стульев, пущенных на дрова. Она достает чугунную сковородку и поджаривает на капельке масла пару ломтиков ветчины, тонко режет лук и ссыпает его в сковороду.
Настоящий пир.
Настоящий пир.
Комнату заполняет шипение и запах жарящихся ветчины и лука. Вера добавляет всем в чай дополнительную каплю меда. Когда все они располагаются на старом матрасе – стульев больше нет, – воцаряется тишина. Даже мама совершенно захвачена этим забытым чувством – вкусом и структурой пищи.
Комнату заполняет шипение и запах жарящихся ветчины и лука. Вера добавляет всем в чай дополнительную каплю меда. Когда все они располагаются на старом матрасе – стульев больше нет, – воцаряется тишина. Даже мама совершенно захвачена этим забытым чувством – вкусом и структурой пищи.