Она прижимается к нему, но когда Саша пытается поцеловать ее, смущенно отворачивается. Из-за голода у нее изо рта отвратительно пахнет.
Она прижимается к нему, но когда Саша пытается поцеловать ее, смущенно отворачивается. Из-за голода у нее изо рта отвратительно пахнет.
Он не дает ей отстраниться и целует с той же страстью, что и когда-то, и на один восхитительный миг она становится Верой из прошлого, двадцатидвухлетней девушкой, влюбленной в принца…
Он не дает ей отстраниться и целует с той же страстью, что и когда-то, и на один восхитительный миг она становится Верой из прошлого, двадцатидвухлетней девушкой, влюбленной в принца…
Наконец, найдя силы его отпустить, она рассматривает мужа, с трудом узнавая. Как же он изменился. Голова обрита, скулы очерчены еще резче, чем раньше, а в глазах появилось новое выражение, что-то сродни печали, которое станет печатью всего поколения.
Наконец, найдя силы его отпустить, она рассматривает мужа, с трудом узнавая. Как же он изменился. Голова обрита, скулы очерчены еще резче, чем раньше, а в глазах появилось новое выражение, что-то сродни печали, которое станет печатью всего поколения.
– Ты ни разу не написал.
– Ты ни разу не написал.
– Писал. Каждую неделю писал. Но письма некому доставлять.
– Писал. Каждую неделю писал. Но письма некому доставлять.
– Тебя отпустили? Ты останешься с нами?
– Тебя отпустили? Ты останешься с нами?
– Ох, Вера. Нет. – Он закрывает дверь. – Господи, как же тут холодно.
– Ох, Вера. Нет. – Он закрывает дверь. – Господи, как же тут холодно.
– Нам еще повезло. У нас есть буржуйка.
– Нам еще повезло. У нас есть буржуйка.
Саша расстегивает истрепанное пальто. За пазухой спрятаны кусок ветчины, шесть сосисок и баночка меда.
Саша расстегивает истрепанное пальто. За пазухой спрятаны кусок ветчины, шесть сосисок и баночка меда.
Увидев мясо, Вера чуть не падает в обморок. Она уже не помнит, когда в последний раз его ела.
Увидев мясо, Вера чуть не падает в обморок. Она уже не помнит, когда в последний раз его ела.