Я встаю с кровати в холодной квартире, с трудом отламываю ножку от стула или раскалываю на щепки остатки шкафа и скармливаю это буржуйке. В ушах стоит звон, голова кружится, и я едва не падаю, сделав даже маленький шаг. Я так исхудала, что могу пересчитать все свои кости. И все же, целуя по утрам дочь и сына, я улыбаюсь.

Аня от прикосновения начинает стонать, но это еще ничего: Лева не реагирует вовсе.

Я трясу его, кричу его имя, и когда он открывает глаза, я невольно падаю на колени.

– Ах ты глупыш, – говорю я, вытирая глаза. Все, что я слышу, это гул в ушах и биение своего сердца.

Я бы многое отдала, чтобы услышать, как он жалуется на голод.

Я наливаю всем по чашке горячей воды, в которой разведены дрожжи. Пищей это не назовешь, но голод притупляется. Я достаю ломоть черствого черного хлеба – все, что осталось от запаса на эту неделю, – и бережно делю его на три части. Мне бы хотелось отдать детям все три куска, но я подавляю это желание. Без меня оба погибнут, так что я должна есть.

Мы делим пайки хлеба на крошечные кусочки и очень медленно едим. Спрятав половину своего пайка в карман, я надеваю всю одежду, что у меня есть.