Утром он целует меня, говорит, что любит, и уходит.

В конце декабря все в городе начинает замерзать насмерть. На улицах почти всегда темно. С неба камнями падают мертвые птицы. Помню, что первыми стали погибать вороны. Стоит нестерпимый для обессилевших от голода людей холод, минус двадцать теперь обычное дело. Трамваи, как брошенные игрушки, замирают прямо на рельсах. Лопаются трубы водопроводов.

Повсюду можно увидеть санки. Женщины везут на них обломки дерева из разрушенных домов, ведра с водой из Невы, все, что можно сжечь или съесть.

Вы не поверите, что может сгодиться в пищу. Говорят, колбаса, что иногда выбрасывают в магазинах, сделана из человеческого мяса. Но я больше не хожу в магазины. Какой смысл? Разве что поглядеть, как роскошные шубы и драгоценности отдают за бесценок, а за опилки и жмых требуют баснословные деньги.

Мы с детьми стараемся не растрачивать силы. Дома у нас почти всегда сумрачно: солнце всходит короткой судорогой и тут же садится, свечей почти не осталось. Маленькая буржуйка теперь для нас – всё. Свет и тепло. Жизнь. Мы уже пустили на дрова практически всю мебель, но немного обломков еще есть.

По ночам мы жмемся друг к другу, а по утрам с трудом разгоняем сон. Мы укрываемся всеми одеялами, которые у нас есть, кровать стоит чуть ли не вплотную к печке, и все равно каждое утро мы просыпаемся с заледеневшими волосами. Я беспокоюсь за Леву, у которого начался странный кашель. Я пытаюсь поить его горячей водой, но он отказывается. Впрочем, неудивительно. Даже после кипячения вода отдает трупами, лежащими на льду Невы.