Флосси ставит кружки на стол и жестом приглашает его сесть. Она находит хлеб и банку креветочной пасты и делает толстые, неумелые сэндвичи, которые они едят в довольной тишине. Она замечает, что он смотрит на часы. Она не хочет доставлять ему неприятностей, но ей хотелось бы показать ему главный дом, поэтому, поев, она манит его за собой по коридору и вверх по узкой лестнице в Дубовый зал. Он следует.

Ганс заходит в зал, поглядывает на камин и деревянные панели, поднимает взгляд на брезент, закрывающий дыру, где был купол. Он хмурится, но не кажется сраженным наповал. Он кидает на нее взгляд, и она понимает, что его беспокойство не в том, разрешено ли ему быть в доме, но не отразятся ли ее действия на ней самой.

– Я подумала, что тебе может быть интересно оглядеться, – говорит она.

Ганс подходит к роялю, пробегает по нему ладонью настолько знакомым жестом, что она вдруг понимает, что где-то в Германии стоит пианино, которого он касается сейчас. Он указывает на рояль и говорит:

– Ты?

Она кивает.

Он снова показывает на него пальцем, и она смеется. Он повторяет жест, и она смеется задорнее, затем выдвигает табуреточку и садится, говоря:

– Что ж, почему бы и нет?

Ганс на мгновение кажется смущенным.

– Я слышу, – говорит он.

– Прошу прощения?

Он изображает игру на пианино, затем указывает в сторону задней части здания.

– В конюшне. Я слышу, ты играешь. Хорошо. – Он прикладывает одну ладонь к уху и ободрительно кивает. В звенящем эхом холле они формальны, как никогда не были прежде.

Она открывает крышку рояля. Раз, или два, или десять она представляла, как играет ему. Как странно вдруг обнаружить, что делает это в реальности. Напольные часы тикают как метроном.

Для Флосси игра на рояле включает элемент сознательного забвения. Это отличается от игры на сцене. Участвуя в театральных постановках брата и сестры, она постоянно повторяла свои реплики, потому что, перестав о них думать, она бы их потеряла навечно. Ту же тревогу она чувствует, когда держит деньрожденный торт с зажженными и плавящимися свечами: будто быстро закрывается окно возможностей, чтобы все прошло хорошо.

Но, как игра на сцене требовала, чтобы все составные части были собраны в ее разуме и силой держались там, музыка требует пустоты. Приготовившись сыграть пьесу, она сядет за рояль, устроит руки на клавишах, закроет глаза и подождет, пока не перестанет чувствовать. Чистая пустота. Тогда она может начать.

Когда в голове ничего, откуда она знает, где начать? (Просто знает.) Как двигаются руки без указаний? (Просто двигаются.) Играя, она не смотрит на нотные листы, и воспроизведение написанного на них – не вопрос памяти, это что-то иное. Вернее даже, если попытаться сознательно вспомнить музыку, как она написана, она неизменно возьмет не ту ноту. Вместо этого, мягко притопывая ногой, отбивая время, она склоняет голову набок, будто ожидая услышать ее где-то вдали. Вот на что это похоже, если похоже на что-то: вслушивание, признание.