Она закрывает глаза. Что-то бьется под ребрами, высокое и трепещущее, и она успокаивает его дыханием, ждет прилива.

Всю жизнь рояль был для Флосси другом. Место, где она могла присесть, чтобы успокоить нервы. Место, куда она могла пойти, когда другого не было. Ребенком и молодой женщиной, ее часто можно было найти на стульчике у рояля, играющей самой себе.

За несколько недель до смерти Розалинда в белом платье, обтягивающем, будто ее облили сливками, так и нашла Флосси.

– Играть на рояле в пустой комнате довольно трагично, дорогая. Почему бы тебе не заглянуть в гостиную? Там этим вечером целая толпа. Миртл будет читать стихи о конце цивилизации.

Стоял февраль. Проливной дождь шумно бился об окна.

– У меня все в порядке, – сказала Флосси, нажимая клавишу. Она никогда не могла толком играть перед матерью.

– Ты играешь очень тихо.

– Я ничего толком не играю.

– Помню, мать всегда говорила мне «держаться в концертном строе», – сказала Розалинда, поправляя одну из фотографий на рояле. – А я даже не играла на инструментах.

– У меня все в порядке, – сказала Флосси.

– Как скажешь. – Голос матери был будто иллюзорным. Шум дождя снаружи казался четче: постоянство и тщательность. Розалинда принадлежала шепоту замкнутых комнат с хитроумно расставленными лампами и задернутыми от погоды шторами, где женщины располагали себя, а мужчины наблюдали. Замкнутый контур.

На мгновение Флосси задумалась, не предложить ли сыграть что-нибудь для гостей матери. С прошлого раза, когда она это предлагала, прошло достаточно времени, чтобы Розалинда посчитала это идеей совершенно новой и тем самым достаточно свежей, чтобы включить в свой вечер. Слова добрались до рта Флосси, но не прошли дальше. Она тихонько постучала ногтями по клавишам слоновой кости.

Розалинда кинула на нее взгляд, будто Флосси что-то сказала, и мгновение они смотрели друг на друга сквозь молчание, пока Розалинда не отвернулась посмотреть на свое отражение в поверхности рояля, а затем вышла без единого слова, оставив Флосси роялю и дождю.

Достигнув конца пьесы, Флосси берет последний аккорд, затем поднимает руки. Музыка висит в воздухе, слабо вибрирующая тишина, заряженная звуком, который прошел сквозь нее. Когда она смотрит на Ганса, его глаза блестят.

– Бах, – говорит он дрожащим голосом.

Флосси понимает, что обожаемая ею музыка может содержать для него другие места и времена. Когда она думает о Германии, то видит полки, идущие строем по киноэкранам, но где-то за ними должна быть семейная ферма Краузе – где его отец держит лошадей. Она представляет пожилого мужчину с широкими, как у Ганса, плечами, который несет сено.