– Мне жаль, что так вышло с Гроувсом, – говорит она. – Война бывает жестокой.

– Когда теряешь друзей, это не просто жестоко, – говорит Дигби.

– Потеря людей – это часть жизни, к сожалению, – отвечает Кристабель, тут же жалея о проповедническом тоне в голосе.

Флосси тихо говорит:

– Это не значит, что нужно перестать о них думать.

– Я этого не говорила, – говорит Кристабель строже, чем планирует. Есть какое-то чувство напряжения, расстояний и требований, что натягиваются между ними.

Дигби говорит:

– Считаешь, что я ничего не знаю о войне, Криста? Или думаешь, я без тебя не справлюсь? – В его голосе стеклянная острота, которую она не слышала прежде.

– Ничего такого я не думаю, – отвечает она. – Я прекрасно знаю, какой ты храбрый. – Странно, ведь, хоть она и говорит это, чтобы заверить его, она понимает, что действительно знает о его храбрости, только никогда не говорила ему об этом. Возможно, потому, что не признавалась в этом себе. Она не могла пойти на риск, что он не будет полагаться на нее.

Но он никогда не колебался, даже младенцем, смело следуя за ней в кусты ежевики и ледяные ручьи.

– Знаешь? – говорит он.

– Знаю, – говорит она, и это будто освобождение.

Он смотрит на нее – на мгновение с ними, и тут же вдали, вертит в руках зажигалку, щелчком зажигает и гасит огонь.

– Я хороший солдат. Правда. Сперва я хотел показать отцу, что могу им быть, но теперь это ради ребят. Я не могу их подвести.

– Не подведешь, – говорит Флосси.

– Во время беседы на Нортумберленд-роуд они спросили, буду ли я оглядываться назад, если меня отошлют. Понятно, о чем они думали. Им не нужен витающий в облаках парень.

– Что ты сказал? – говорит Кристабель.

– Сказал, что не хочу оглядываться.

– Уже начал, – говорит Флосси.

– Давайте тогда смотреть вперед, – говорит Кристабель, неуклюже указывая на Чилкомб гипсом. – На следующее лето, когда ты заслужишь медаль, Дигс, а мы выиграем войну, поставим «Бурю», и ты будешь играть Просперо.