– Кто-нибудь знает, чем он там занимается?

– В Ирландии до сих пор есть скачки, – говорит Кристабель.

– И виски, – говорит Флосси.

– Я вчера заходил в спальню мамы, – говорит Дигби. – Я почти ожидал, что она вдруг выйдет ко мне с бокалом в руке и скажет что-то вроде: «Сколько людей обречено влюбиться в тебя, дорогой!», – Дигби изменяет регистр и интонацию голоса, чтобы идеально сымитировать материнский, высокий и с придыханием.

– Мне она никогда ничего такого не говорила, – говорит Флосси, неубедительно смеясь.

– Ох, Флосс, старушка, – говорит Дигби, кладя голову ей на плечо. – Она столько глупостей говорила.

Кристабель отталкивается от земли здоровой рукой и садится, оглядывая долину. Ей кажется странным, что Дигби как будто забыл подробности похорон собственной матери, когда она так старательно поделилась ими с ним. Это напоминает ей о его странной реакции на новости о смерти Розалинды, как будто он не осознал их. Еще раздражает, что Розалинда даже после смерти умудряется расстраивать Флосси. Она хочет сказать что-то на этот счет, но помнит, как предыдущие попытки проявить сестринскую мудрость зачастую выходили скорее строгими инструкциями, чем добрым советом, и кажется важным указать брату и сестре путь сейчас, в эту редкую встречу.

– Знаешь, Флосс, – осторожно начинает она, – не стоит тебе об этом беспокоиться.

– О чем?

– О том, что люди говорят о тебе. Это мешает. Все равно что идти по жизни с зонтом над головой.

– С зонтом? – говорит Флосси.

– Тебе не нужен зонт.

– Я его ношу не часто, – говорит Флосси. – Только когда думаю о маме, наверное.

– Ты теперь хозяйка в поместье, Флосс, – говорит Дигби.

– Дом в том еще состоянии, – говорит Флосси, – но мои овощи процветают. Я должна вам показать.

– Должна, – говорит он.

– Только если расскажешь мне об этом особом посту, – говорит Флосси, пиная его ногу.

Дигби смеется.

– Мне нельзя никому рассказывать. Болтун – находка для шпиона, и все такое.

– Ты не обязан нам рассказывать, – говорит Кристабель.