Это не такая уж и плохая идея. Она могла бы использовать ураганные лампы, чтобы отбрасывать тени с разных углов. Возможно, какие-нибудь звуковые эффекты, как в тех радиопостановках. Можно сделать представление в сумерках, чтобы тени были резче, и предупредить Силы самообороны, чтобы ее не арестовали. Если бы только рядом был Дигби, он мог бы говорить на разные голоса, и тут мысль о нем накатывает на нее, перекрывая все. Она закрывает глаза, выжидая, пока пройдет боль. Она даже не уверена, что это боль, это может быть ужас, может быть ярость, но она не может заставить себя посмотреть на нее, определить ее составляющие.
Через какое-то время Кристабель открывает глаза. Солнце теперь над скалами и медленно движется к театру. Она должна вскоре вернуться в дом; она ничего не ела и умирает от голода. Но сперва нужно пройтись по амбару, посмотреть, что можно использовать.
Рождественский комитет
Рождественский комитет
В Чилкомбе Кристабель по-прежнему спит на ледяном чердаке, несмотря на то что другие спальни свободны. Одной особенно холодной ночью она проходит по дому, завернувшись в плед, и изучает другие комнаты. Зайти в комнату Уиллоуби кажется незаконным проникновением, а старая комната Розалинды теперь несет отметку Флосси: свешивающиеся со стула косынки и ветхий слоненок в углу. Комната Дигби темная и неприветливая, с зашторенными окнами и пыльными еловыми шишками в камине.
Она даже заглядывает в комнаты для гостей с их цветочными покрывалами и букетами из высушенных цветов, молчаливые и аккуратные, как ухоженные могилы, но спать в одной из них кажется смешным. В конце концов она утаскивает древнюю армейскую шинель Уиллоуби из-под лестницы и спит в ней, вернувшись на чердак.
Кристабель видела Флосси, Бетти и мистера Брюэра, когда только вернулась из Лондона, но ей кажется, что их жизни только на мгновение свернули с дороги, чтобы поприветствовать ее, и затем продолжили идти своим чередом. Бетти и мистер Брюэр оба заняты с деревенскими приготовлениями к Рождеству, а Флосси только изредка возвращается из Дорчестера. Иногда она находит их в кухне смеющимися над чашками чая, делящимися шутками и местными сплетнями, и чувствует себя неловко в их компании, наблюдая союзы и привычки, сложившиеся без нее.
Она все острее ощущает завесу тишины, которую носит с собой, тот факт, что не может ничего рассказать о том, где была и чем занималась, и она определенно не может поделиться тем, что слышала о Дигби и бурлящей смеси эмоций, которые теперь вызывает его имя. Это кажется деревянной ногой, которую она теперь таскает за собой: инвалидность, о которой все они в каком-то роде в курсе, но которую не могут заставить себя упомянуть. Она – бродящий по палубе корабля Ахав с ребристым, корявым лбом, с бессонной, неустанной, одинокой мыслью.