Все вопросы о том, чем она занималась на службе, встречают отрывистое «ничем особенным», «чем обычно». Но они знают ее достаточно хорошо, чтобы знать, что эти резкие ответы – защита, даже пусть и не могут представить, что лежит за ней.

Ее голова занята мыслями о Дигби. Ее тошнит от мысли, что его поймали. Представить, что методы пыток, которые использует гестапо, – те, о которых она слышала на подготовке, – применяются к ее брату, вызывают неистовство, почти безумие. Она боится, что выйдет из ума, только чтобы не оставаться в нем с такими представлениями.

Но еще в ней кипела злость. Злость, что ее собственная война подошла к резкому концу. Она знает, что Дигби верен до конца и был бы оскорблен, узнав, что стал причиной ее отставки, но какой бы ни была причина, ее отослали домой, и не из-за ее собственного промаха, а из-за чужого. Эта несправедливость бурлит тугим узлом в груди.

Ее приводит в ужас мысль о том, что возле ее имени теперь может быть знак вопроса. Что Софи, или Анри, или другие агенты могут услышать о ее возвращении из Франции и подумать, не предательница ли она – худший из всех возможных исходов, когда она так стремилась к успеху. В ночи она будит себя криками во сне.

Когда она бродит по скалам возле Чилкомба, она иногда видит вдалеке странные военные машины, движущиеся в мелких водах возле пляжа Веймут, – машины-амфибии, смесь грузовика и лодки. Все больше американских солдат становятся лагерем в лесах на Хребте, и мистер Брюэр говорит, что целую деревню дальше по побережью эвакуировали, чтобы использовать для военной подготовки. Они готовятся к высадке в Европе, она уверена, прямо на ее пороге – а она может только наблюдать.

Когда Кристабель прибывает в новый деревенский клуб Чилкомб-Мелл, выстроенный из красного кирпича, она находит внутри ряды столов с детьми, под присмотром нескольких молодых женщин, старательно раскрашивающих газеты для бумажных гирлянд и обвязывающих лентами пучки остролиста. Чуть дальше группа из примерно восьми женщин, от тридцати до семидесяти, сидит за столом возле сцены, живо беседуя. Некоторые вяжут, одна выступает секретарем. Она полагает, что это и есть Рождественский комитет.

Кристабель приближается к столу и представляется. Услышав «Сигрейв», они все начинают подниматься на ноги. Порхание вежливых жестов – предложения сесть, предложения чая. Кто-то убегает найти еще один стул. Кристабель, не желая садиться, оказывается стоящей возле стола с женщинами, которые не знают, как расположиться по отношению к ней. В итоге Джойс снова садится, и остальные следуют ее примеру, кроме той, что отправилась на поиски дополнительного стула – она остается стоять позади него, вцепившись в него двумя руками, как лакей.