И захлопал по колену в такт музыке.

– Что?

– Ты и Калеб. Люблю рисовать танцующих людей.

– Джейми, я ужасно танцую.

Однако Калеб встал, стащил ее с кресла и крепко обнял.

– Ты не должен во всем ему потакать, – прошептала она.

– Какой вред от танца? – Он развернул ее.

Вытянув шею, Мэриен бросила взгляд на закорючки в блокноте Джейми, которые не вполне складывались в рисунок, но все же напоминали танцоров. Она вдруг поняла, что отвечает Калебу, его знакомому запаху земли и хвои, столь отличному от парфюмерного мускуса Баркли. Хотя ноги ее ступали неуклюже, тело было напряжено; хотя Джейми долил себе еще самогона, хотелось плакать от счастья.

Когда пластинка зашипела и затихла, она отошла от Калеба, утерев рукавом лоб. Джейми уснул, откинувшись головой на кресло, в руках все еще держа блокнот. Калеб поставил другую пластинку и притянул ее к себе на кушетку.

– Почему ты раньше не приезжала?

Она постаралась придумать оправдание, но слишком вымоталась.

– Баркли не отпускал меня вообще никуда. Какое-то время не разрешал летать. Наказывал за то, что я не хочу ребенка.

– За то, что не хочешь, или за то, что не имеешь?

– Это одно и то же, по крайней мере пока. Чего он удивляется? Я не хочу ребенка, я всегда ему говорила, но он вбил себе в голову, будто знает меня лучше, чем я сама, хотя на самом деле одержим мыслью переделать меня настоящую в придуманный им вариант меня.

Калеб слушал ее, стиснув челюсти, потом процедил:

– Скотина.

– Мэриен, – Джейми проснулся. Он неподвижно смотрел на нее с пола умоляющими глазами на изможденном лице. – Забери меня куда-нибудь.

– Ты о чем? Сейчас?

– Скоро. Мне нужно отсюда уехать.

– Куда ты хочешь уехать?