– Но что-то все-таки подтолкнуло?

– Гастролеры, – пихнула ее Рут.

– Да, – неохотно протянула Мэриен. – В детстве я познакомилась с гастролерами.

– В тот самый день, когда Линдберг перелетел через Атлантику, – вставила Рут. – Судьба. – И она дала знак официантке повторить.

– И что потом? – спросил Эдди.

Обычно Мэриен уходила от ответа на этот вопрос. Обстоятельства ее жизни казались слишком необычными, чтобы о них рассказывать, слишком пропитаны стыдом, со всеми последствиями, а она сомневалась, что сможет внятно все объяснить. Но вдруг ей расхотелось молчать или ограничиваться уклончивыми фразами. В разгар войны последствия ее тайн значения не имели. И она сказала:

– Мне уже в детстве пришлось зарабатывать деньги, чтобы научиться летать. Я отрезала волосы, стала одеваться как мальчик, и меня стали брать на разные работы.

– И вам удавалось всех одурачить?

– Кого-то да. Кто-то вообще невнимателен, ни на что не смотрит. А кто-то, наверное, предпочитал не всматриваться. В Миссуле никого особо не удивляли люди, живущие на обочине.

И она рассказала, как собирала бутылки, развозила заказы для мистера Стэнли, о Уоллесе, его пьянстве и азартных играх.

– А потом появился человек, который изъявил готовность платить за уроки пилотирования.

Эдди заинтересовался:

– Почему?

– Оказалось, он хотел на мне жениться.

– И как ты из этого выпуталась? – спросила Рут.

Мэриен заставила себя посмотреть Рут в глаза.

– Я не выпуталась. Я вышла за него замуж. В конце концов.

– Ты вышла замуж?! – Рут отпрянула – возмущенная, потрясенная. – Ты говорила мне, что никогда не собиралась ни за кого замуж!

– Я врала. Не люблю его вспоминать. Не самый приятный человек.

Мэриен посмотрела на танцующих внизу. Они с Баркли танцевали один-единственный раз, по дороге в Англию, во время медового месяца. Вообще Баркли танцы презирал, но в тот вечер шторм утих, и после ужина он повел ее в бальный зал. Пол под ногами поднимался и опускался вместе с волнами, будто кто-то дышал.