Анну кличут, а Катюшка — старшая — тут как тут. Пострел везде поспел. Смешинка на щечках, дядина любимица.

— Подрумянился пирожок… Потерпи, тебе жениха получше найдем! Зови Анку!

— Счас…

Вихрем умчалась.

— Ты гляди за Катькой! — сказал Петр. — В оба гляди!

— Глаз есть за ней. Не сомневайся. Да мало ли… Герцог, значит? Да ведь Анка по-немецки двух слов не склеит. Господи!.. Иван Федорыч бьется с ней…

Так царица окрестила Иоганна Остермана, учителя.

— Ты сажай! Приколоти задницу жирную к стулу!.. А, пропащая! Гряди, гряди, невеста!

Анна вошла, лениво передвигая короткие ноги. Ткнула губами руку царя. Новость выслушала без волненья, — будто не ее касается.

Парасковья не запомнила, как принимала ораву гостей, чем кормила-поила.

— Закисли тут, — бросил царь на прощанье. — Ну, зимуйте, медведи, так и быть! До весны вам срок — и марш! Свадьбу в Питербурхе сыграем.

Невесте погрозил кулаком:

— У, тетеря!..

Царице век бы его не знать, Питербурха. Нагляделась в позапрошлом году… Край света, топь, комары. Подвоз плохой, цены — волосья дыбом. Дворяне сухари грызут, работный люд с голоду мрет. И хоронить-то по-христиански не в чем, гробов не напасти.

Разлетятся дочери, — тогда, может, царь помилует, позволит скоротать век в Измайлове.

Да что за крайность отдавать Анну немцу? Ошарашенная вестью, Парасковья выспросила мало. Где оная Кур… куриная держава? Дочери объяснить не сумели. Француз Рамбур, нанятый для обучения танцам, искал ее на глобусе и запутался. Остерман, тот указал. Небогат жених землицей. Герцог с насеста, — так стала звать его про себя царица. Что за угодья у него? Чего ради венчать царевну с чужестранцем?

— Матушка! Да он веры не нашей!

— Грех, грех за басурмана идти…

— Табачищем задушит голубку бедную.

Пока застолье шумело, любимцы Парасковьи попрятались, замерли, — ни одна немытая, заросшая морда не высунулась, не попалась на глаза государю. «Дом моей невестки, — говаривал Петр, — лазарет для уродов и юродов».