— Не смеете! — орала Анна, отбиваясь. — Герцогиня я…

Потом, почесывая вспухшее место, хныча, выводила пером крупно, неровно:

«…не могу не удостоверить Ваше Высочество, что ничего не может быть для меня приятнее, как услышать ваше объяснение в любви ко мне. С своей стороны уверяю Ваше Высочество совершенно в тех чувствах, что при первом сердечно желаемом с Божьей помощью счастливом свидании позволю себе повторить лично, оставаясь между тем, светлейший герцог, Вашего Высочества покорнейшею услужницей».

7

7

Апрельским вечером, в час, когда работный люд по сигналу ратушного колокола валит из мастерских домой и в тавернах из кружек в глотки льется пиво Брейхана, почтовый возок доставил в Ганновер еще одного московита.

— Мне к батюшке, — сказал он Сен-Полю, неловко поклонившись. — Фатер, ферштеен?

Отвесил поклон и Фильке Огаркову, так как не узнал холопа, одетого в ливрею дворецкого.

Сен-Поль пошел наверх доложить, а молодой Куракин, — рослый, с темным пушком на верхней губе, — остался ждать в антикаморе, таращил карие, нетерпеливые, любопытные глаза. Поглядел на портрет курфюрста и показал ему язык, поиграл с котенком редкой длинношерстной породы. На карте, растянутой по всей стене, отмерил расстояние до Лейдена, куда отец определил на ученье.

— А-а, добрался, студент! Выплыл!

Сын за последний год вытянулся резко, в дороге похудел, — нисколько нет лопухинской рыхлости, жирной и ленивой, ненавистной Борису.

— А это кто? Плошка?

Сын ключника, увалень, посмешище на дворе. Бегал в отцовской рубахе, путался в ней и падал. А на деревья взбирался, как белка. И Александр за ним, взапуски…

Прошка, видно, и сейчас неловок на земле, — ни поклониться чередом, ни встать перед господином. Могла бы дать Александру лакея постарше, поосанистей.

— Чуть не смыло нас, — рассказывает Александр. — Реки играют — страсть!

— А морда грязная… А ногти-то, ногти! Ну, чучело!

— Так бани же нет у них. В тазу разве умоешься?

Чудно у немцев! Дома добрые, каменные, а топят плохо, в холоде живут. Щей не варят, похлебка жидкая и едят ее в начале обеда, а не в конце, как у нас.

— Мачеха серчала на меня?

— За что?